Невозвратимое. Записки старого псковича. Иванов Н. М.

Псков,2002

Николай Михайлович Иванов родился в 1919 году. С 1920 по 1961 год жил и работал в г. Пскове, до Великой Отечественной войны в газете «Псковский колхозник», а с 1946 года в «Псковской правде» и корреспондентом ТАСС по Псковской и Новгородской областям.
Н.М. Иванов - член Союза журналистов, его литературный псевдоним «Н. Берегов», Николай Михайлович ветеран Великой Отечественной войны. В составе 54-ой Армии 3-го Прибалтийского фронта участвовал в освобождении Псковщины, городов Риги и Вены.
Награжден орденами Отечественной войны 2-ой степени и Красной Звезды, медалью «За отвагу» и 10-ю юбилейными медалями.
На обложке фото автора 1945 года.

ОТ АВТОРА.

Я, безусловно, достаточно старый человек. Мне перевалило за восемьдесят лет. Но имею ли я достаточно оснований называть себя старым псковичом? Ведь большая часть моей жизни все-таки прошла вне родного города. Да это и понятно. Такое уж было время. Люди не жили на одном месте. Постоянно вынуждены были менять его.
Как-то на досуге, просчитав все псковские периоды своей жизни, я пришел к выводу, что непосредственно в городе на реке великой я прожил тридцать семь лет. Сюда входит и детство, и юность, и некоторые послевоенные периоды. Остальная жизнь протекала в других, самых разнообразных местах бывшего Советского Союза и зарубежья. Как ближнего, так и дальнего.
Но, тем не менее, я все же считаю себя старым псковичом. Потому что этот город - самый главный в моей жизни. И даже не живя в нем, я не переставал ни на одну минуту следить за его судьбой. И всегда проявлял огромный интерес к малейшей информации из родных мест.
Меня никогда до конца не очаровывали ни Украина, ни Венгрия, ни Румыния, ни Австрия, где мне довелось побывать в качестве солдата Великой Отечественной войны. В города и бесчисленные села, в которых я побывал, меня никогда вторично не тянуло. А в Псков до моей тяжелой болезни я ездил ежегодно с целью привести в порядок могилы предков и встретиться со старыми друзьями, посмотреть, что стало с городом.
Он постепенно менялся и не всегда в лучшую сторону.
Но главные мои псковские события произошли все-таки в 30-е годы, когда мне исполнилось 10 лет. Событий за это время произошло великое множество. Но все их, конечно, не опишешь. Отсюда и подзаголовок «Записки старого псковича».
Но всегда ли было таким мое отношение к родному городу? Нет, в детстве, едва узнав о существовании многих стран мира, многих, географических точек, мне захотелось побывать там. Только жизнь где-нибудь на Алтае, Крайнем Севере, на Дальнем Востоке и в других экзотических в ту пору местах казалась мне достойной человека. Правда, где-то в глубине души оставалась такая надежда, что я еще не старым человеком, много повидавшим, все-таки вернусь в родные места и буду доживать здесь свой век. В этом городе садов и бесхитростных людей.
Первый удар по моему романтическому стремлению в дальние края нанес, помнится, отец. Когда он узнал, где я мечтаю жить и работать, он сказал мне: «Дурак, ты дурак! Ты все чего-то ищешь в других краях. А все находится у нас здесь, по соседству. Тебе хочется побывать на морях и океанах? Так Чудское озеро рыбаки называют морюшком. И не случайно. Оно и глубокое. И широкое. И опасное. говоришъ об островах и архипелагах? Так вот, Талабский архипелаг находится рядом с Псковом, мы его как-нибудь посмотрим.
А сколько других, интересных мест здесь. Ну нет Альп, Карпат, но есть отроги Валдайских гор и Синичъя гора, на которой находится могила Александра Сергеевича Пушкина. Все есть на Псковщине. Вот любуйся ею и изучай».
Я не сразу понял отца. Но со временем почувствовал, насколько он прав, и остальная моя жизнь так или иначе была посвящена Пскову и Псковщине. Я набрасывался на любую литературу о родном городе, кроме книг читал и газеты. Когда жил вне Пскова, ошарашивал любого псковича градом вопросов, на которые и он не мог ответить.
Так я из путешественника по дальним странам превратился в краеведа.


Живые лица и картины.

ДОМ У КРЕСТОВСКОГО ПЕРЕЕЗДА.

Почти сорок лет назад обстоятельства вынудили меня уехать из родного города. Трудно осваивался на новом месте. Но освоился. Теперь и оно давным-давно стало старым. На берегах же Великой почти не осталось ни друзей, ни знакомых. Только сам Псков по-прежнему привечает блудного сына. Выйду из гостиницы на Октябрьский проспект, смешаюсь с уличной толпой и через несколько минут проникаюсь ее сегодняшним настроением.
Возникает иллюзия: никуда я отсюда не уезжал. А если уезжал, то разве только в очередной отпуск. Все здесь находится на издавна определившихся местах. Сейчас, за поворотом на Советскую улицу, откроется вид на седой кремль и собор Святой Троицы - и такой вид действительно открывается.
Каждая встреча и каждое прощание с Псковом происходят для меня на Крестовском переезде. Там, возле железобетонного виадука, и поныне, наперекор всем пронесшимся над городом войнам, революциям, перестройкам и реформам, стоит двухэтажное деревянное здание 30-й железнодорожной средней школы. Так во всяком случае она называлась в годы моего детства, отрочества и юности. Десять лет жизни прошли в ее стенах. Память без всякого напряжения воскрешает многое из того, что казалось бы, наглухо заросло травой забвения.
...Не входит, а врывается в класс Дора Леопольдовна Раковская. На ходу, бросив приветственное «гутен таг», сразу же приступает к опросу или объяснению нового материала. Она всегда спешит. И нас возгласами «шнеллер, шнеллер!» подгоняет.
Добросовестно работала Дора Леопольдовна на ниве просвещения. Но похвалиться успехами не могла. Тогдашняя ребятня немецкого не любила {еще бы: газеты открыто называли его «языком варваров»). На уроках склоняли, спрягали отдельные слова и предложения, переводили с помощью словарика простенькие фразы. Но бегло читать и тем более разговаривать за пять лет, отведенных иностранному языку, не научились даже круглые отличники.
Впрочем я, вероятно, не совсем прав, допуская подобное обобщение. Уж Вера-то Пирожкова наверняка изучила немецкий язык капитально. Что пригодилось ей в период оккупации Пскова и в особенности после войны, когда она поселилась в ФРГ, где занялась издательской деятельностью.
Лет этак десять назад, случайно включив репродуктор днем, я услышал ее голос, почти не изменившийся за несколько десятилетий, отвечающий на вопросы корреспондента радио. Дочь доцента Псковского педагогического института имени С.М. Кирова рассказывала о своем жизненном пути, интересе к событиям на родных просторах, давала нам рекомендации. Достаточно примитивные рекомендации безнадежно оторванного от русской действительности человека.
Дора Леопольдовна, как рассказывают пережившие фашистскую оккупацию псковичи, первоначально приветствовала вторжение своих единоплеменников в Россию. Но очень скоро в них разочаровалась и не скрывала своего разочарования. Говорила, что прежде считала дикарями русских, а теперь убедилась в обратном. Послевоенная ее судьба не прослеживается.
...Медленно отворяются двери, и на пороге появляется дородная фигура преподавателя русского языка и литературы Гринина. Он неторопливо шествует к учительскому месту, сопя, умащивается за столом, задумчиво перелистывает классный журнал. Мы давно уже уразумели: все до чертиков надоело Василию Алексеевичу. Не хочется начинать урок - вот и тянет волынку. Как тут не пойти навстречу преподавателю? В особенности, если его желание совпадает с нашим. Из-за парты поднимается Лена Наркоцкая:
- Василий Алексеевич, ребята в ОЗЕТ не платят. В тусклых глазах Гринина мелькает что-то, напоминающее отблеск затухающей зарницы:
- А кто не платит?
Лена называет несколько фамилий: Галичин, Галактионов, Савельев, трое Ивановых. Добровольное общество ОЗЕТ - ахиллесова пята Гринина. Он уполномочен представлять его интересы в школе. И представляет с усердием, достойным лучшего применения. За счет учебного времени борется с неплательщиками, неустанно разъясняет: взносы идут на благое дело помощи евреям, изъявившим желание уехать во вновь организуемую автономную республику Биробиджан. Чтобы там на плодородных, но пустующих землях заниматься земледелием и животноводством. Учитель увлеченно развивает хорошо знакомую нам по его предшествующим «лекциям» тему. Только к моменту звонка на перемену она оказывается исчерпанной. Что каждый раз непонятным образом совпадает с прозрением злостных неплательщиков. Все они выражают готовность немедленно погасить задолженность. Ленивым, не очень умелым и знающим педагогом слыл Василий Алексеевич Гринин. Нередко излишне горячился, ставил в журнал много двоек. Но за четверть выводил если не четверку, то тройку обязательно.
Еще в двадцатые годы в 30-ю школу принимались только дети железнодорожников. Для тех, что жили на полустанках, стрелочных постах содержался интернат. Позднее в ней стали учиться ребята со всей городской привокзальной округи, которая вбирала в себя пристанционный и застанционный районы, Крестьянскую (ныне Льва Толстого) улицу, Плехановский (Петровский) посад и даже деревни Медведево, Любятово,Дорожкино...
По мере перехода от начального к неполному, а затем и полному среднему образованию школа становилась тесной. На пустыре рядом с пожарным депо плотники срубили длинный темноватый барак такой же вместимости, как и основное здание. Но и это не спасало положения. Занятия шли в две смены, а по вечерам классы занимали кружковцы и рабфаковцы. Уроки физкультуры проводились в нижнем коридоре или (в теплое время) во дворе.
Да, 30-я железнодорожная работала в гораздо худших условиях, чем другие школы города, занявшие светлые, просторные и красивые здания гимназий и реального училища. Но с возложенными на нее задачами справлялась. Прежде всего потому, что имела коллектив хороших преподавателей. Таких, как математик Петр Яковлевич Яковлев, управляющий классом, как умелый дирижер, физик Александра Федоровна Лаврова-Колесова, биолог Александра Владимировна Медникова, словесник Ольга Михайловна Чеченкина... Историк Павел Семенович Вознесенский и поныне представляется мне идеалом человека и педагога.
В школе учились разные ребята: усердные и ленивые, озорные и тихони, быстрые разумом и тугодумы. Из общей массы выделялись немногие, коим восторженные молодые педагоги прочили большое будущее. Но такие прогнозы оправдывались редко. Да и не дала жизнь времени развернуться нашим вундеркиндам. Большинство из них не вернулось с полей Великой Отечественной. А тех, что вернулись, жизнь надежно приземлила, не оставив места для иллюзий.
Выходит, прав был директор школы Александр Дементьевич Широков, не терпевший восхищений и умилений по отношению к ребятам. Зычным унтер-офицерским голосом разговаривал «Алексаша» с учениками, учителями, родителями учеников. Многие из них не так уж давно сами учились в 30-й железнодорожной и, общаясь с ним, по-прежнему робели, вытягивая руки по швам. Все боялись директора: нашкодившие ребята, еще секунду назад хорохорившиеся, дрожали, как лист. Не чувствовавшие за собой никакой вины, на всякий случай старались не попадаться ему на глаза. Молодые учительницы тоже. Дипломированный художник Алексеев-Гай, преподававший рисование и черчение, нередко увещевал расшалившийся класс:
- Тише шумите, ребята. Услышит директор, попадет вам, а мне еще больше...
У набедокуривших Александр Дементьевич отбирал портфель с учебниками и тетрадками, выталкивал на школьное крыльцо и отпускал с грозным напутствием:
- Без родителей не появляйся!
На каждый отрицательный сигнал из школы наши отцы и матери реагировали однозначно: спускали штаны и вдоволь кормили «березовой кашей». Однако даже угроза неизбежной экзекуции не останавливала озорников. Очень уже заманчивой казалась репутация дерзкого, никого и ничего не боящегося мальчишки.
Неформальными лидерами становились здесь преимущественно отчаянные ребята из рабочих семей. Они безошибочно проникались психологией «класса-гегемона» и диктовали правила поведения всем остальным. Откровенно не любили холеных, хорошо одетых. Таким больше всего доставалось тычков, пинков, щелчков и прочих подростковых мерзостей. Сына директора розовенького, светящегося насквозь, как рождественский поросенок, так и не приняли ни в одну из компаний, группировавшихся по интересам.
Нужно сказать, что над семьей Широковых, внешне выглядевшей очень благополучно, висел какой-то рок. Дети-близнецы, окончив десятилетку, поступили в ленинградские институты, но вскоре сын Владимир погиб, угодив под трамвай. Александра Дементьеви-ча скосил осколок бомбы при первом налете фашистской авиации на Псков. Мать - Лидия Петровна и дочь Людмила - куда-то уехали, потерялись из виду.
Несколько слов о школьном стороже - бородатом старообрядце дяде Грише. Жил он с маленькой своей семьей (сам, жена и сын) в угловой комнате первого этажа главного здания, разделенной ситцевой цветной занавеской на спальную и кухонную части. Работал и как уборщик, и как истопник, и как блюститель порядка. Суд и расправу чинил собственноручно, на месте преступления. Отстегнет, бывало, свой узенький брючный ремешок и отхлещет. Хоть и не по голому телу, но достаточно больно. Жалобы на него не принимались ни учителями, ни родителями. Да и не поступало таковых, за весьма редкими исключениями.
Далекие годы, унесенные в бездонную Лету. Они живут в нашей памяти, пока живы мы сами. Ветшающее здание школы каждый раз неизменно приковывает мой взор. В нем мы набирались ума-разума. Приобретали первый жизненный опыт. Дружили и ссорились. Дрались и мирились. Влюблялись и разочаровывались. Все это невозможно вспоминать без ностальгии.

ВОСПОМИНАНИЕ О ВЕЛИКОЙ.

Неумолчный говор и сам вид бегущей воды рождают в сердце смутную тревогу. Куда и зачем спешит вечно живая струя? Где берет начало? Где находит свой конец? С чем достопримечательным предстоит встретиться путнику на ее крутых или пологих берегах?
Главная водная артерия Псковского края - река Великая - занимает мое воображение с детства, порождая, в зависимости от возраста, то наивные, то серьезные вопросы. Подобно затерянным на почте письмам, ответы на них приходят с большими интервалами. Даже сегодня, на старости лет, не могут утверждать, что все они уже получены мною, и больше ждать нечего.
Псков, более тысячи лет назад вкоренившийся в монолитный камень девонских скал неподалеку от устья Великой, занимает видное место в истории государства Российского как город бесстрашных ратников, строителей и зодчих. Его же по праву именуют хранителем русской культуры. Книжное искусство также не было чуждо местным монастырям.
Но в местных древлехранилищах и библиотеках бесполезно искать манускрипты и книги о вскормившей и вспоившей город реке. Их не было и нет. Создание же даже не планируется.
Более полусотни лет назад это никем не замеченное обстоятельство навело меня на мысль изучить по литературе и на практи-ке все, что можно о реке Великой и стать в конце концов автором такой книги. Прочитанный в журнале «Познай свой край» за 1929 год очерк В. Разлетовского «Триста километров по реке Великой на лодке» мог бы стать толчком для повторения такого путешествия. Мог бы, да не стал по многим причинам. Скажу только о главной: в ту пору шагал по стране тревожный 1939 год. а мне предстоял призыв на действительную военную службу.
Лишь через 20 лет, к 1959 году, созрели все необходимые условия для того, чтобы отправиться в плавание. По протекции заведующего военным отделом обкома КПСС Василия Федоровича Дягилева десантники псковской дивизии выделили напрокат резиновую надувную лодку «НЛ-2». Директор школы для взрослых Валентин Николаевич Шелохин и художник Вольдемар Францевич Петерсон с сыном-подростком, тоже Володей, вызвались стать моими попутчиками. Плавание наметили совершить в июле. Зима ушла на изучение литературных источников.
Мои попутчики сознательно уклонились от скучной, как им казалось, подготовительной работы. Копание в пыльных брошюрах и фолиантах краеведческого отдела областной библиотеки целиком выпало на мою долю. Думаю, что выиграл при этом я, а не они. Знания, благоприобретенные в те зимние вечера, дали мне очень многое.
В середине июня 1959 года, получив от областной газеты задание подготовить несколько авторских статей, я отправился в Новосокольнический район, где и открыл для себя Вязовщину. Прекрасный холмистый лесной и озерный уголок, размером в добрую сотню квадратных километров. Там в неприметных урочищах затаились истоки реки Великой. Ключи-кипуны, бьющие из Родины-горы, и в сухом овраге, именуемом местным населением Долгим болотом.
Леса на Вязовщине чистые, смолистые, преимущественно еловые. Озера, в зависимости от погоды, то голубые, то темно-синие. Холмы поднимаются до ста и более метров над уровнем моря. Боже мой, да это же горный край! Познавать его природные особенности мне помогали многие: старый крестьянин (было ему в ту пору около ста лет) И.П. Павлов, колхозница М.Ф. Кондратьева, учительница начальных классов Н.В. Романова, директор неполной средней школы А.А- Житкевич, председатель колхоза «XII Октябрь» Ф.А. Балохин... Председатель райисполкома К.Е. Ковалев, заинтересовавшись самой идеей плавания, на несколько дней передал в мое распоряжение свой «газик». Редактор районной газеты П.О. Модин все это время находился рядом со мной, показывая проселочные дороги, помогая завязывать новые знакомства, наводя собеседников на интересные разговоры. Спасибо им всем, как ныне покойным, так и благополучно здравствующим. Без их участия многое получилось бы суше, тусклее.
С П.О. Модиным мы побывали на всех участках верхнего течения Великой. И всюду видели мелководный ручеек с руслом, утыканным острыми камнями. С лодкой, склеенной даже из многослойной толстой резины, сюда лучше не соваться. Только ниже Козьего брода нашли место глубиною в полметра. С него и решили отправляться в путь.
...Все четыреста километров пригодного только для нашего суденышка фарватера (общая протяженность Великой от истоков до устья 428 километров), экипаж прошел за четырнадцать или пятнадцать дней. Лодка, которую мы условились называть «Ковчегом», с честью выдержала все испытания: столкновения с подводными камнями, топляком, мелями, завихрениями воды... На многочисленных озерах, через которые проходит река в верхнем своем течении, зачастую приходилось труднее, чем на быстрине. Встречный ветер порою на часы заставлял приставать к берегу и терпеливо ожидать, когда он переменит направление.
Экипаж, состоявший из трех мужиков средних лет и подростка, также не спасовал перед трудностями. Он не позволил даже съесть себя полчищам комаров и оводов, сопровождавших нас от истоков до устья. Все вернулись домой загорелыми и закаленными. Цель моих спутников была достигнута: плавание прошло не только на редкость удачно, но и заняло лишь половину отпускного времени. Только у меня были причины для неполного удовлетворения результатами плавания. Мне хотелось многое уточнить и проверить в дороге. Но... «меньшинство подчиняется большинству».
Тогда казалось, что дело это легко поправимое: буду чаще ездить в командировки и на месте добирать те материалы, без которых дальнейшая работа над книгой становилась невозможной. Однако судьба распорядилась иначе. Внезапный отъезд из Пскова спутал все карты. Правда, пять больших очерков из серии «От истоков до устья Великой» я написал и опубликовал в августовских и сентябрьских номерах областной газеты под псевдонимом «Н. Берегов». Чуть позднее в газетах и передачах областного радио появились другие выступления, связанные с этим путешествием. Но планировать издание книги теперь уже не приходилось.
Теперь все это «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Но, может быть, кто-то из молодых псковичей перехватит из наших рук эстафету?

НОВЬ И СТАРИНА ДОЛЖНЫ МИРНО СОСУЩЕСТВОВАТЬ.

Место пересечения Советской улицы с Октябрьским проспектом в Пскове образуют вершину своеобразного треугольника, основанием которого условимся считать улицу Некрасова. Маленький кусочек территории Пскова, а столько здесь уместилось замечательных памятников прошлого: древние церкви Василия на горке, Николы со Усохи, Анастасии Римлянки, Нововознесенья, массивные каменные Поганкины палаты, дом предводителя дворянства...
Это не единственный густо насыщенный шедеврами древнего зодчества уголок нашего города. Много старинных зданий, находящихся под государственной охраной, встречается в среднем и окольном городе, на Запсковье и Завеличье. Таблички, укрепленные на фасадах, сообщают краткие сведения о месте и роли каждого из них в истории отечественной архитектуры. Следы заботливой реставрации - лучшее свидетельство того, что мы умеем ценить и беречь старину.
Уникальные сооружения мастеров далекого прошлого стоят в окружении зданий не слишком древних, но, большей частью, уже и не молодых. Значительной архитектурной ценности каждое из них в отдельности, как правило, не представляет. Однако, когда такие дома сносят, мы с недоумением замечаем, что вид улиц меняется не всегда в лучшую сторону.
Города, подобные Пскову, строились веками. Каждая эпоха вносила что-то новое в облик отдельных улиц и древнего поселения в целом. Но вносила постепенно, без резкого изменения сложившейся панорамы. Глаз человека, привыкший воспринимать уникальные постройки в окружении более скромных соседей, болезненно реагирует на малейшее нарушение гармонии.
Война принесла большие разрушения Пскову. Но и сегодня на его возрожденных из руин и пепла улицах, рядом с древними храмами и памятниками, стоят отдельные жилые и административные здания, построенные в XVIII, XIX и начале XX века. Связь времен отчетливо прослеживается в облике города, и в этом большое его достоинство.
Преемственность исторически сложившегося облика города и его современного вида предусмотрена генеральным планом развития Пскова. В соответствии с этим планом индустриальное строительство новых микрорайонов ведется на специально отведенных участках, удаленных от памятников старины на почтительное расстояние. Жаль только, что это правило недостаточно последовательно соблюдается в старой части Пскова.
Отдельные дома, главным образом деревянные, постепенно приходят в аварийное состояние и сносятся. Освободившиеся участки используются либо под застройку, либо под зеленые насаждения. И это, конечно, правильно. Но только в том случае, если предварительно всесторонне продуманы вопросы, связанные с включением нового сооружения в сложившийся исторически массив.
Делается это далеко не всегда. За последние годы на старых улицах Пскова появилось немало современных домов, вполне уместных в новых микрорайонах, но никак не вписывающихся в давно определившийся ансамбль.
Такие дома появились даже в Плехановском посаде. Между тем тихая, зеленая, в прошлом окраинная улица заслуживает особого внимания. Она во многом сохранилась такой, какой ее увидел в начале XX века В.И. Ленин.
Вероятно, стоило бы уберечь Плехановский посад как живой кусочек дореволюционного Пскова. Пусть сохранится и мелкий булыжник, коим выложены узенькие тротуары. Ведь это - тоже своеобразный памятник города.
Старые здания могу пригодиться и в наше время. Торговать сувенирами, например, экзотичнее в старой лавке со сводчатыми потолками, а не в павильоне из стекла и алюминия. Съесть окрошку со снетками, выпить шипучего псковского кваса интереснее в помещении, оборудованном под старинный трактир и т.д.
Безусловно, что-то в старой части города вступает в противоречие с социальными, экономическими и инженерными требованиями сегодняшнего дня. Проще всего сломать то, что мешает, и возвести современные сооружения. Но наш долг - не допустить, чтобы Псков утратил свою главную достопримечательность'- неповторимое своеобразие, непохожесть на другие города.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЕ.

Псков и станция, нареченная его славным именем, не сразу образовали единое целое. Так уж повелось: местное население считало привокзальный район, вплотную сомкнувшийся с городом, обособленным, автономным. При зарождении он действительно был связан с ним только номинально, постольку-поскольку...
Такой взгляд культивировало и железнодорожное начальство. Как царское, так и советское. Любило оно при обсуждении обоюдоострых вопросов к месту и не к месту подчеркивать, что подчиняется исключительно руководству Октябрьской магистрали. И только с его разрешения может откликаться на просьбы и требования «отцов города».
... 10 февраля 1859 года, когда возле вокзального перрона остановился первый поезд из Санкт-Петербурга, станция представляла собой маленький островок цивилизации среди кочковатого, заросшего лиственным лесом, изрезанного ручейками и речушками торфяного болота. Только возвышающаяся над местностью громада Троицкого собора напоминала о том, что совсем неподалеку, в каких-то двух-трех верстах находится город, основанный в долетописные времена по повелению Великой княгини Святой и Равноапостольной Ольги российской.
Станционный поселок, разрастаясь и благоустраиваясь, создавал свою, обособленную от города передовую по тому времени инфраструктуру. Наряду со зданиями и сооружениями, обеспечивающими бесперебойное движение поездов, железнодорожные строители проводили водопроводную сеть, возводили по типовым проектам Министерства путей сообщения жилые дома, лечебницу, амбулаторию, школу, пожарное депо. Здесь все было свое: лавки, харчевни, питейные заведения... Своя транспортная полиция и жандармерия.
Предприимчивый татарин арендовал самый большой вокзальный зал под роскошный, по тогдашним понятиям ресторан. Неподалеку, за поймой небольшой речушки, построил красивое двухэтажное здание и открыл в нем игорный дом. Туда съезжались господа из города, чтобы перекинуться в картишки без помех со стороны сварливых жен и других родственников. А то и порезвиться на воле.
Сразу за широким двором игорного дома, где останавливались экипажи, начинался большой сад. Гладкие, посыпанные желтым песком дорожки обрывались возле глубокого пруда необычной треугольной формы. После революции «гнездо разврата» прекратило свое существование. Дом национализировали и передали детскому учреждению.
В отличие от игорного дома железнодорожный клуб имени Ленина занимал неказистое деревянное строение. Зато располагал большой сценой и вместительным залом. Здесь проводились наиболее массовые мероприятия, ставшие чем-то особенно необходимым, даже непременным в первые послереволюционные годы. Заведующий клубом «красный латыш» Люборт слыл инициативным и предприимчивым человеком. Он так организовал дело, что клуб пустовал только глухой ночью и в первую половину дня. Здесь работали многочисленные кружки художественной самодеятельности: струнный, духовой музыки, драматический... По вечерам демонстрировались кинофильмы, показывались спектакли, после которых начинались неизменные танцы.
Из кружка духовой музыки вырос слаженный духовой оркестр, просуществовавший особенно долго. На протяжении многих десятилетий без него не обходились ни один танцевальный вечер, ни одни похороны. Он был непременным участником всех демонстраций, митингов, праздничных торжеств. На базе драматического кружка сформировался железнодорожный театр, смело бравшийся за постановку произведений русской классики и злободневных творений современных драматургов.
Художественным руководителем театра являлся Виктор Капитонович (фамилию его я то ли запамятовал, то ли не знал никогда) -в прошлом профессиональный актер, сыгравший много ведущих ролей на российских провинциальных сценах. Влюбленный в искусство Мельпомены, он увлек им многих железнодорожных рабочих и служащих. Встречались среди них и безусловно одаренные люди.
Популярный в городе самодеятельный артист комедийного жанра Николай Никитин, к сожалению, вынужден был расстаться с коллективом по воле начальства, назначившего его на должность председателя горисполкома. С тех пор он появлялся уже только в президиумах да в зрительном зале.
Глубоким, талантливым лицедеем проявлял себя во многих разноплановых ролях медник паровозного депо Кононов. Но и ему, опять же, к сожалению, не довелось стать профессионалом. Но, как он сам признался на старости лет, сцена согревала ему душу, доставляла лучшие часы жизни. Характерные женские роли удавались Зинаиде Жаровой, героические и начальственные - учителю физкультуры Шорохову.
Летом Люборт часто сдавал помещение клуба гастрольным коллективам из Ленинграда. Получал таким способом необходимые средства. Основная-то работа проводилась бесплатно или цена билета была копеечной. Дело строилось преимущественно на энтузиазме, которого людям двадцатых, да и тридцатых годов было не занимать. Самодеятельные актеры обычно довольствовались горячими аплодисментами зрителей.
Когда на основной сцене выступали гастролеры, свои спектакли и концерты переносились на эстрадную площадку в небольшом, но уютном пристанционном парке. Клуб же стоял по соседству с большой ровной поляной, словно самой природой приспособленной для проведения спортивных мероприятий, в том числе дружеских футбольных матчей и волейбольных сражений. Зимой на этом месте заливался каток.
Имея свою, пусть весьма примитивную «индустрию развлечений», невзыскательные железнодорожники только по необходимости бывали в городе, начинавшемся, по их представлениям, с Летнего сада. Отправляясь туда, полагалось одеваться почище и вести себя посдержаннее, не выплескивая эмоций. Пушкинский же театр, по мнению большинства, посещала слишком уж чопорная публика.
В привокзалье все было своим, все находилось под боком.

ПРОТИВОРЕЧИЯ И ГРИМАСЫ НЭПА.

Скудными впечатлениями приходилось нам, малолеткам, довольствоваться. Но вскоре все изменилось. В солнечный день 1 сентября 1927 года привел меня отец в школу и записал в первый класс. Началась совсем другая жизнь. Новые друзья с незнакомых привокзальных улиц, уроки письма, чтения, арифметики, экскурсии в музей и на предприятия. Плюс обязательное участие в праздничных демонстрациях. Много тогда интересного, одновременно понятного и непонятного хлынуло в наши детские души.
Мы узнали, что оказывается вокруг нас бушует необыкновенно щедрое на большие перемены время. Страна отметила десятую годовщину. Утверждались новые порядки. Но на посыпанных желтым песком дорожках Летнего сада резвились под наблюдением чопорных гувернанток нарядно одетые и даже в теплое время обутые дети. Общаться с нами, босоногими, им не разрешалось. Да и у нас при виде их почему-то чесались кулаки. По Кахановскому бульвару каждый вечер об руку с зябко кутающимися в меха дамами фланировали солидные мужчины в дореволюционных сюртуках и плащах-пелеринах. Они церемонно раскланивались, одаривая идущих навстречу знакомых медовыми улыбками, приподнимая при этом котелки и шляпы. «Противоречия и гримасы НЭПа», - не очень понятно объясняла нам учительница.
Помнятся продолжавшиеся по пять-шесть часов (все удивлялись, откуда в небольшом городе в дни революционных праздников выходило на улицы так много народа?) демонстрации, заканчивающиеся митингами на Торговой площади. Бурно жестикулировали ораторы, выступая с дощатой трибуны, сооружаемой на месте сброшенного в 1917 году памятника Александру II. Сновали в толпе мальчики с кружками для пожертвований в пользу многочисленных, ныне заслуженно забытых добровольных обществ. Выделялись из общей массы поминутно боязливо оглядывающиеся субъекты. Сделанной веселостью и как бы ненароком, от избытка остроумия, они выкрикивали реплики с плохо замаскированным антисоветским подтекстом. И находили сочувствующих слушателей. Пройдет мимо такого остряка задорный паренек с красным галстуком на груди и услышит вслед: «Пионеры юные, головы чугунные. Сами оловянные, черти окаянные...».
Люди эти, вероятно, сами понимали, что песенка их спета, возврата к прошлому не будет. Но иначе вести себя не умели и не могли. Таков уж удел всех бывших и вчерашних. Так думалось и представлялось нам тогда, в двадцатые и последующие годы. Кто же в ту далекую пору мог предположить, что пройдет еще шестьдесят лет, и постоянно вздыбленная российская действительность окажется вновь на крутом и смертельно опасном изломе? Победители превратятся в побежденных. И их самих обзовут бывшими, вчерашними красно-коричневыми...
Город тогда еще не знал асфальта. Центральные улицы были замощены крупным круглым булыжником. Тротуары выложены гранитными плитами, вспучившимися от времени. От проезжей части их отделяли каменные тумбы, соединенные чугунными цепями. 1 мая зелень едва проклевывалась из почек. 7 ноября оголенные деревья мокли под холодными дождями. Кумач многочисленных флагов и протянутых вдоль фасадов зданий лозунгов, гирлянды хвойных веток да золотистый песок, которым в торжественные дни дворники и хозяева домов особенно щедро посыпали панели, придавали праздничным улицам колорит, присущий только неповторимому времени. Времени, когда победители и побежденные, участники революции и гражданской войны были еще молоды, напористы, непримиримы ко всему, что вставало или ложилось на их пути, каждый по-своему верил в справедливость своего. Впрочем, все же именно они, победители, определяли тогда главное содержание и самые яркие краски действительности.

РАЗНОЦВЕТНЫЕ ОСТРОВА.

Эти острова так малы, что издали напоминают глыбы камней, возвышающихся над поверхностью озера. Кажется, забросил их в воду много веков назад озорной русский богатырь, похвалившийся в порыве молодецкого разгула разбить вдребезги великолепное зеркало, оправленное изумрудной рамой берегов. Но три поднимающихся из воды клочка земной тверди не обезобразили, а украсили облик Псковского озера. Неумолчно плещутся вокруг них темно-зеленые волны: то тихие, ласковые, то грохочущие, с кружевами седой пены на высоких гребнях.
Природа и люди позаботились о том, чтобы каждый уголок имел свои отличительные особенности. Остров имени Залита населен густо. Застройка плотная, приусадебные участки крохотны. Бросаются в глаза обшитые потемневшим от времени тесом дома колхозников.
На острове имени Белова жителей гораздо меньше. Его северозападная и северная стороны поросли сосняком и ельником. Сохранившиеся старые деревья растут с заметным уклоном на восток. Сказывается постоянное влияние сильного западного ветра. Вековую заповедную рощу не пощадила война. На ее месте тянется вверх такой пустой и цепкий подрост, что пора уже производить прореживание. Из непроходимой чащобы не скоро получится хороший строевой лес.
Самый маленький островок - Талабенец. От острова Белова он отделен глубокой протокой. В этом месте продолжает по инерции свой быстрый бег Великая. Зато до острова имени Залита и Талабенца можно добраться летом, не замочив брюк, закатанных по колено. Между островами пролегла гряда крупных валунов, а возле них волны намыли песчаную косу.
На Талабенце до Великой Отечественной войны жило пятьдесят семей. Теперь островок необитаем. Гитлеровцы отлично понимали, что миниатюрный архипелаг в юго-восточной части Псковского озера не имеет стратегического значения. В критический момент они даже не пытались на нем закрепиться. Но отступая под ударами советских войск, фашисты спалили на островах все постройки, вырубили сады, не пощадили векового дуба, росшего в одном из дворов.
Уцелевшие жители Талабенца возвели новые дома на островах Белова и Залита. Коровы и козы постепенно освободили опустевший островок от растительности. Цветом он теперь желтый.
В дореволюционные годы даже зажиточные талабские рыбаки не имели собственных неводов. Основные орудия лова приходилось арендовать у купцов на кабальных условиях. Силу закона имел принцип: хозяину невода - львиная доля добычи, владельцам лодок - немного поменьше, остальная рыба делилась поровну между ловцами. Женский труд оплачивался в половинном размере. Цены на рыбу купцы, договорившись между собой, устанавливали с явной выгодой для себя. Редко кто из рыбаков мог прожить на заработок от основного промысла. Наступали заморозки, и островитяне большими группами уходили в Петербург убирать поздние овощи на пригородных усадьбах. Самые сильные нанимались рубить лед на Неве и набивать им ледники. Оставшуюся на островах семью нужно было обеспечивать хотя бы хлебом. Купцы ссужали рыбаков мукой, забирая в залог наиболее ценные вещи.
Особенно трудно приходилось детям. С 8-10 лет они уже подряжались грузить и подвозить дрова к снетосушильным печам, укладывать сушеную рыбу в корзины и обшивать их мешковиной. Подростков 10-12 лет купеческие приказчики нанимали гребцами в лодки, отправляющиеся для приема рыбы на место лова. Это называлось выездами «под ловцов». Находилось дело и на берегу. Ребята мыли соленой водой, разъедающей кожу, ослизлые деревянные корыта.
Изнурительный труд пожирал светлые годы детства, лишал подростков возможности получать образование. Островитян обманывали, запугивали. Но в 1909 году случился взрыв негодования. Дело в том, что на остров Талабск прибыла группа неизвестных людей и занялась промером глубин водоема. Дело вроде и безобидное, но рыбаки заметили, что озерная вода, которую раньше пили без всякой опаски, стала вдруг вызывать серьезные желудочные заболевания. Поп убеждал прихожан, что Бог послал им за грехи холеру. Иного мнения придерживались гостившие у родственников питерские рабочие. Они разъяснили островитянам, что надзиратель острова - офицер-немец помогает своим соотечественникам сокращать население островов, дающих ежегодно по призыву сотни бравых матросов для русского флота. Рыбаки решили «выкупать» непрошеных гостей.
В один из первых после начала весенней путины воскресных дней на озере поднялась буря. Рыбаки перерезали телеграфные провода, схватили неизвестных. Посадили их в челны без весел и, дождавшись порыва западного ветра, пустили по воле высоких пенистых волн. Отравители в страхе легли на дно лодок, а с берега на них обрушился град булыжников.
После таких проводов «холера» прекратилась, но и бунтовщикам не поздоровилось. Губернатор прислал на острова роту солдат. Зачинщиков облачили в тюремные халаты с бубновым тузом на спине, заковали в кандалы и отправили в острог.
В родные места вернулся много лет спустя только Василий Торонин. Был он сед, как лунь, молчалив, как рыба, ходил, согнувшись в три погибели.
За годы советской власти старые рыбаки успели позабыть прошлое. Молодые и вовсе его не знали. Но наступил 1941 год. Гитлеровцы, оккупировав острова, дали им старые названия и привезли с собой когда-то жившего здесь купца Петра Лякина. Он вновь стал хозяином дома, магазинов и складов. Стосковавшийся по привычному занятию, хищник ревностно выполнял предписания немецких властей. Но случалось, что на острова наведывались партизаны. Люди постоянно чувствовали, что советская власть скоро вернется.

ТАЙНА БЕРЕЗОВОЙ  ПОЛЕННИЦЫ.

Этого человека в 50-60 годы хорошо знали в Новгороде. Ветеран-коммунист  Николай Александрович Верещако до последних дней жизни активно участвовал в общественной работе, в патриотическом воспитании молодежи. В далеком 1918 году, будучи служащим одного из петроградских банков, вступил добровольцем в Красную Армию. Отряд, где он служил, был отправлен в конце 1918-го в район Пскова.
Эшелон с добровольцами благополучно прибыл к месту назначения. Через несколько дней после того, как свершилась ноябрьская революция в Германии, позволившая советскому правительству отменить действие навязанного ему грабительского Брестского договора, германские войска покинули город. Оставшиеся после них в Пскове части белогвардейского Северного корпуса бежали в Эстонию под ударами красноармейских сил, которыми командовал Я. Ф. Фабрициус. На станции в вагонах дислоцировался штаб 7-й армии. Прибывших добровольцев разместили в казармах и приказали ждать прибытия новых отрядов.
Поскольку это ожидание затягивалось, а местный Военно-революционный комитет остро нуждался в работниках, разбирающихся в финансовых вопросах, Н.А. Верещако был временно откомандирован в его распоряжение. Его назначили комиссаром казначейства и частного банка. То, о чем он рассказывал в свое время, во многом напоминало отдельные эпизоды из фильма «Выборгская сторона». Контрреволюционный саботаж в столице и на периферии развивался по одной схеме.
- Когда я приехал в банк, - говорил Н.А. Верещако, - дверь мне открыли не скоро. Наконец, вышел сторож - девяностолетний старик. Сказал, что все директора уехали. Он не знает куда. Служащие на работу не являются, сидят в квартирах. Пришлось отправить конвой за главным кассиром и некоторыми другими сотрудниками. Узнал от них чуть больше, чем от сторожа: начальство бежало вместе с белыми в Эстонию и все ценности захватило с собой. Им выдано жалованье за несколько месяцев вперед и приказано смирно сидеть дома и ждать возвращения законной власти, избегать встреч с кем бы то ни было, на вопросы, касающиеся банка, не отвечать. Между тем, изучая так называемую главную книгу, я уже установил, что очень большая сумма денег, такая, которую не увезешь даже в самом большом чемодане, оставалась в банке. Вскрыли сейфы. В них ничего, кроме документов, не оказалось. Значит, нужно искать, где деньги спрятаны.
Местонахождение тайника удалось определить благодаря наблюдательности Н.А. Верещако. Осматривая внутренний двор банка, он обратил внимание на то, что в одном его углу сложены березовые дрова плотными штабелями высотою в четыре сажени, а в ширину по пять сажен. Поленья настолько сухие, что цвет у них темно-серый. Видимо, они лежали здесь не первый год. На другой стороне двора также находился штабель дров, березовых и сухих, но чувствовалось, что отсюда их постоянно брали на топку. Сторож подтвердил догадку.
По просьбе Н.А. Верещако ревком прислал в банк команду из пятидесяти красноармейцев. Разборка старого штабеля заняла весь день и всю ночь. Под ним оказалась такая же забетонированная поверхность, как и по всему двору. Взяли в руки ломы, сбили бетон, под ним обнаружилась булыжная отмостка. Многим показалось, что работа проделана впустую.
Но тут лом одного красноармейца звякнул о металл. Расчистили большой участок, накрытый плитой. Н.А. Верещако вызвал в банк членов Военно-революционного комитета, и дальнейшая работа велась в их присутствии. С большим трудом удалось поднять и опрокинуть в сторону тяжелый монолит плиты. Открылась глубокая яма, выложенная кирпичом, а в ней - пять огромных дубовых сундуков, обитых железными полосами и запертых на внутренние замки с секретом.
Сундуки погрузили в кузов грузового автомобиля и отвезли в ревком. Вскрыли. В них лежали царские деньги пачками, по сто листов в каждой. Десять таких пачек были перевязаны бечевкой с сургучной печатью на этикетке. Деньги новые, кредитки достоинством в пятьсот рублей. Каждая бандероль содержала пятьдесят тысяч рублей, а опечатанная пачка - полмиллиона.
Сколько всего таких пачек было в каждом сундуке, Н.А. Верещако не знал, так как в составлении акта не участвовал. Но пачки кредиток были плотно, одна к другой, уложены в сундук и вынимались оттуда с трудом. Видимо, во всех пяти сундуках находились не десятки, а сотни миллионов рублей царских денег, которые еще некоторое время, вплоть до 1923 года, находились в обращении.

КРАСНЫЙ ПАРТИЗАН.

... То, что сейчас именуется Стахановской улицей, в двадцатые годы называлось Пометкиной слободой. Ее населяли преимущественно извозчики, огородники, кустари. Люди изначально консервативные, не устававшие словоохотливо вспоминать о добром старом времени, порушенном большевиками. Однажды одного из таких «воздыхателей» на моих глазах жестоко избил наш сосед коммунист Рогозин. Мужчина богатырского сложения и недюжинной силы. После гражданской войны он работал осмотрщиком вагонов и угодил левой ногой под колесо тронувшегося поезда. Ходил на протезе, грузно опираясь на палку. И должность занимал другую, не очень крупную, но руководящую. Отличался жизнелюбием, никогда не жаловался на судьбу.
В тот злосчастный вечер Гурий Семенович пришел к порогу своей квартиры в сопровождении неряшливого, сильно пьяного чернобородого мужика. Тот увязался за ним еще на вокзальной площади, возле конечной остановки трамвая, втравил Рогозина в какой-то неприятный разговор. Мне довелось наблюдать эту сцену, притаившись рядом за кустом сирени, Рогозин чувствовал себя очень усталым. Мучительно ныла натертая до крови культя. Хотелось побыстрее отвязаться от назойливого собеседника, подняться к себе на второй этаж, отстегнуть тяжелый и неудобный протез и прилечь на диван. Мужик, чувствуя это, спешил выговориться. Среди прочих звучало в непонятном для меня сочетании и имя Ленина. Вслед за этим я увидел мгновенно изменившееся лицо Рогозина, его страшные, налитые багровой кровью глаза. Толстая суковатая палка с размаху опустилась на плечо бородача. Тот с диким криком кинулся наутек, но еще от одного увесистого удара, уже по спине, увернуться не сумел.
Гурий Семенович устало опустился на вкопанную в землю скамейку и долго сидел, низко наклонив голову. Видимо, размышлял о последствиях содеянного. Действительно, его поступок уже на следующий день получил широкую огласку. Как утверждали, пришлось держать даже ответ перед бюро горкома партии и получить строгое взыскание: «За подмену воспитательной работы рукоприкладством», Пометкина слобода, невесть по каким каналам узнавшая о такой формулировке, повторяла ее со злорадным упоением.

КРАСНОАРМЕЕЦ ИВАН ЗАРАЙСКИЙ.

С конца 1937 года в окружной газете «Псковский колхозник» довольно часто появлялись стихи, написанные Иваном Зарайским. В своих большей частью восторженных виршах он живописал казарменные будни и праздники. Стрельбы, занятия строевой подготовкой, выходы в поле, увольнение в город, лагерные сборы - все служило источниками творческого вдохновения поэта.
Автор - смоленский парень, проходивший срочную службу в одной из частей Псковского гарнизона, к моменту призыва имел основательные навыки стихосложения. Писал совсем неплохо. Жаль, злоупотреблял звонкими и восторженными словами. Но кто не склонен к чрезмерным восторгам в молодости?
Стихи И. Зарайского печатались без задержки. Сейчас это может показаться странным. Но в те годы не только военные, но и гражданские газеты уделяли много места материалам, публиковавшимся под рубрикой «Жизнь Красной Армии». Служба в РККА рассматривалась как священный долг советского гражданина, дело чести, славы, доблести и геройства. Белобилетники стеснялись своей льготы. Пафосные стихи призванного «под ружье» поэта оказывались как нельзя кстати.
Иван Зарайский активно разрабатывал лежащую прямо под ногами золотоносную жилу. Но мечтая о большем, понимал: только на этом коньке в большую поэзию не въедешь. Нужно осваивать новые тематические пласты, во многом разобраться, многому научиться. Именно в армейские годы сложились благоприятные к тому условия. Сразу же после прохождения курса молодого бойца его как человека по тем временам грамотного, но не слишком крепкого здоровьем определили полковым библиотекарем.
Однополчане изо дня в день отрабатывали приемы штыкового боя, кромсали землю малыми саперными, совершали марш-броски
и, конечно, завидовали ровеснику, проводившему дни в наполненном книгами, теплом и светлом помещении. Стриженым тем ребятам и в голову не приходило, какой каторжный труд взвалил на свои некрепкие плечи Иван Зарайский. За два неполных года он прошел несколько университетских факультетов или, говоря словами стихотворения, «побывал в аду, над мастерством спины не разгибая». Зарайский писал все лучше и лучше, разрабатывая преимущественно тематику гражданской войны, в том числе и на псковском конкретном материале. Удивил многих стихотворным эссе о грузинском средневековом поэте Шота Руставели, упорно работал над поэмой «Земля», публикуя время от времени отрывки. Чрезмерная пафосность, приверженность к сюжетам, не пережитым лично, заимствованным из литературы, оставались его главными недостатками. Зарайский, зная об этом, в меру отпущенных природой сил с ними боролся.
Демобилизовавшийся Зарайский остался работать в «Псковском колхознике» заведующим отделом. К тому времени его уже приметили в Ленинграде. Журнал «Резец» отвел целую страницу под поэму «Киров в Горках», напечатал серию лирических миниатюр. Александр Прокофьев обещал помощь и покровительство.
Все шло к тому, что в недалеком будущем Иван Зарайский переберется на берега Невы и займет свое место среди молодых поэтов, группировавшихся вокруг «Резца», грянула война, все сломавшая, перевернувшая, перекрутившая.
Ивана Зарайского призвали в армию, присвоили звание политрука, определили корреспондентом армейской газеты. В мирное время поэт писал о гражданской войне, так и не распознав ее истинного лица. На войне Отечественной себя и вовсе не нашел. Уголек его дарования не разгорался, а угасал. Хорошие стихи не получались. А плохие, написанные по распоряжению редактора, не удовлетворяли.
Осознав постигшую его беду, Иван Зарайский не вернулся в Псков после увольнения в запас.

ЗАПАХ АРМЕЙСКОГО БОРЩА.

Совсем не помню, с какой целью приезжал я тогда в Ленинград, как и почему оказался возле дома, сложенного из темно-коричневого «аракчеевского» кирпича. Забыл и попутчиков, вместе с которыми задержался на этом месте. Вероятно, поджидали отставшего от нас товарища.
Я не проявлял ни малейшего интереса к ничем не примечательному зданию, не задумывался о том, какую службу служит оно людям сегодня. Мысли вертелись вокруг других, сиюминутных забот и интересов, за давностью не оставивших, впрочем, ни малейшего следа в сознании. Зато отчетливо помню неожиданно возникший запах армейского борща. Такой далекий, но не забытый.
Поднял голову и увидел на втором этаже дома полуоткрытую створку высокого окна солдатской столовой. Возле нее стояли, переговариваясь, три стриженых паренька в еще не обношенном обмундировании. Видимо, послал их старшина подготовить обеденный стол для роты. Ребята расставили по местам блюда с нарезанным ломтями хлебом, исходящие паром бачки с первым, миски со вторым, тарелки и солонки. А потом, располагая несколькими свободными минутами, подошли к окну посмотреть на гражданскую публику, подышать пропитанным холодной влагой поздней осени воздухом.
На какой-то миг мне показалось, что от этих солдат-первогодков меня отделяет не время, а только расстояние. Стоит подняться по выщербленному углу казармы на второй этаж, вспрыгнуть на подоконник, а с него - в обеденный зал, и тут же отлетят прочь прожитые после демобилизации из армии десятилетия, исчезнет штатское одеяние и вернется военная молодость. Трудное и заманчивое время, когда позади так мало, а впереди - почти целая жизнь...
Усилие воли - и разрушена показавшаяся удивительно реальной иллюзия. Близок локоть, да не укусишь.
Мои попутчики и не заметили, какое далекое путешествие в прошлое и обратно совершил я, оставаясь рядом с ними.

ЛИШЕНЕЦ.

В конце двадцатых - начале тридцатых годов Псков был невелик и по-особому уютен. Патриархальной семейственностью веяло от повседневных взаимоотношений горожан. Почти все жители города так или иначе - по фамилиям, прозвищам, внешнему виду знали друг друга и всякого приезжего вычисляли безошибочно. О людях редких профессий: часовых дел мастерах, парикмахерах, в ту пору сплошь мужчинах, фотографах, трубочистах и говорить нечего. Они находились у всех на виду.
К числу таковых известных личностей относился и немец Шуберт, занимавшийся... отловом бродячих собак. Вечно полупьяный, багроволицый субъект с крошечными голубыми глазками - кайзеровский солдат, по каким-то причинам не пожелавший возвратиться в Германию после окончания первой мировой войны. Псковского «Шарикова» хочется вспомнить единственно потому, что он сам, о том не подозревая, доставил немало горьких минут Павлу Владимировичу Востокову - удивительно тонкому и воспитанному преподавателю музыки и пения. Причем едва ли не во всех школах города.
Очень трудная судьба выпала на долю этого блестяще образованного и глубоко интеллигентного человека. Рано овдовев, Востоков подчинил дальнейшую жизнь заботам о двух оставшихся на попечении дочурках. Ради семейного благополучия, которое у всех тогда было довольно относительным, он изнурял себя еще и частными уроками.
Девочки радовали отца. Обе, несмотря на грубое влияние окружающей действительности, росли восхитительными созданиями: успевали в школе, отличались врожденной музыкальностью, но при этом не принадлежали к числу кисейных барышень - умели в случае чего постоять за себя. А такая необходимость возникала довольно часто. Звучной фамилией учителя пения открывался расклеенный по стенам города список «лишенцев». Так называли людей, от которых большевистская власть по социальным причинам отбирала избирательные и некоторые другие гражданские права.
Незаслуженно страдающим «лишенцам» большинство здравомыслящих взрослых, конечно, сочувствовало. Но озорные подростки нередко использовали позорное клеймо, поставленное на отцах, для того, чтобы дразнить детей. Павел Владимирович, всецело погруженный в семейные заботы, принял очередной удар судьбы-злодейки с истинно христианским смирением. Перед советской властью он ничем не проштрафился. Ни в красной, ни в белой армиях не служил, капиталом не владел, по политическим мотивам не высказывался. Да и вообще предпочитал уклоняться от участия в общественной жизни. Тавро «лишенца»перешло к нему по наследству от отца Владимира Востокова, священника храма Рождества и По-крова на Проломе, пастыря глубокочтимого и горько оплаканного прихожанами после его смерти.
Чтобы как можно реже натыкаться на острые углы, «лишенец» Павел Востоков свел к минимуму свое пребывание в стенах школ. Приходил за несколько минут до начала уроков и удалялся сразу же после их окончания. Мальчишек и девчонок нового поколения знал плохо, не понимал мотивы их поступков и дерзкие реплики воспринимал буквально. Однажды, войдя в класс и объявив, что сегодня начнет разучивание песни великого Шуберта, Востоков тотчас услышал ехидную реплику из глубины класса:
- Это тот самый, что бродячих собак по городу отлавливает?
Павел Владимирович, болезненно поморщившись, тут же прочел вдохновенную лекцию о жизни и творчестве музыкального гения, наивно уверяя аудиторию в том, что тот великий не имеет отношения к псковскому истязателю бродячих животных. И доконал-таки даже самых забубенных подростков. Устыдились они своего поступка.
Настал самый последний урок, и так случилось, что проводил его Павел Владимирович. Разучивать новые песни было уже поздно, петь старые не хотелось, поэтому мы тут же попросили учителя сыграть что-нибудь на прощание.
- Хорошо, - ничуть не смутившись, ответил Павел Владимирович, - я сыграю вам Шуберта.
Играл учитель вдохновенно, вкладывая в звуки музыки все свои силы, темперамент. Когда закончил и устало опустил руки, класс разразился аплодисментами. Порозовевший от смущения, Востоков, тщетно пытаясь успокоить по-хорошему возбудившихся ребят, не скрывая охватившего его волнения, говорил:
- Зачем вы так? Мое исполнение несвободно от неточностей и даже ошибок. Придет время - и вы насладитесь игрой настоящих музыкантов, артистов, Божьей милостью постигших всю глубину нечеловеческой музыки лучезарного гения...
Мы мало ценили уроки Павла Владимировича, а порой вели себя просто по-глупому. Озоровали, твердо зная, что меньше «тройки» он в журнал все равно не поставит. Даже из класса за недостойное поведение по доброте своей не выгонит . И школьному начальству не пожалуется. Все переживет в себе. Но почти уверен, что в тот патетический момент он простил нам многое, если не все.

ПАСЫНОК ГОРОДА.

Во внешнем облике этого человека начисто отсутствовали приметы, выделявшие его из массы горожан, идущих поутру на работу или возвращающихся домой после смены. Заурядное шлопоносое (по псковскому определению) лицо. Чуть вьющиеся, но не пышные каштановые волосы. Ни печати вдохновения на челе, ни лихорадочного блеска в глазах. И одежда самая заурядная.
Таким всплывает из глубин памяти внешний облик поэта Леонида Ратновского. С начала двадцатых годов его имя постоянно присутствовало на страницах местных газет. А первое стихотворение о цветении лип в городском саду он опубликовал в дореволюционном «Псковском голосе», будучи еще гимназистом-пятиклассником.
Подобного рода признания срывались с его языка редко и случайно. О прошлом Ратновский распространяться не любил. Но ни для кого не являлось секретом, что он отпрыск не пролетарского и даже не крестьянского рода. Его отец гордился званием почетного потомственного гражданина города Пскова. Сыну же, присягнувшему на верность новому строю, это обстоятельство только мешало.
Выполняя социальные заказы времени, Леонид Ратновский писал агитки и пафосные стихи к датам красного календаря, острые статьи и корреспонденции на злободневные темы, фельетоны. Его хвалили иногда, однако как человека чуждого социального происхождения «держали на дистанции». Считали как бы пасынком города. Одаренным, очень необходимым для дела, но все-таки пасынком.
Осознав, что положение к лучшему уже никогда не изменится, поэт махнул рукой, поплыл по течению. Порученную работу выполнял добросовестно и в срок, но без былого энтузиазма. Начальству на глаза без крайней необходимости не показывался. Пристрастился к спиртному. Перестал выступать на литературных вечерах.
Однако в деле по-прежнему был не только безотказен, но и неистощим на выдумку. Под псевдонимом Голл еженедельно публиковал в газете очень популярные в довоенные годы стихотворные «маленькие фельетоны». Сочинял их буквально на ходу.
За рабочим столом Ратновского застать почти не представлялось возможным, и нуждавшийся в нем «ловил» поэта в редакционных коридорах, в наборном цехе, на лестнице. Тут же излагал ему суть дела:
- Из Сошихина сообщают: в районной столовой табуреток чуть не в два раза меньше, чем посадочных мест. Посетители очень недовольны. Ты бы местный общепит оружием сатиры...
Леонид Иванович задумывался на минуту-другую, писал что-то в блокноте, вырывал листок и, вручив его просителю, шел своей дорогой дальше. В газете его стихотворный комментарий к отрывку из письма, помещенного в виде эпиграфа, гласил:
Собираясь в путь-дорожку,
Стул, читатель, не забудь,
А не то взамен окрошки   
Можешь горюшка хлебнуть.
Не Бог весть что, зато весьма оперативно и популярно. За эти качества ценила редакция окружной газеты Леонида Ратновского и многое прощала. Заночует поэт в милиции - уволят для острастки. А через месяц позовут обратно. Не допускали его только к написанию передовых статей, отчетов с собраний актива, пленумов, конференций. Подобного рода жанры были освоены другими умельцами.
Бесперспективная неопределенность своего положения, конечно же, тревожила Леонида Ивановича. Однажды он предпринял отчаянную попытку определиться в другом месте. Уехал в областной город Иваново, где отчетливее бился пульс культурной жизни. Там творили известные в стране писатели, обласканные самим Максимом Горьким.
Текстильный край по-дружески принял псковского поэта. Редколлегия альманаха положительно оценила предложенную им подборку лирических миниатюр. Издательство предложило подготовить сборник стихов с обязательным включением в него поэмы «Трубка мира». Публиковали его и в областной газете. Он же, чудак, уже через месяц затосковал по Пскову, жене, дочери, родному дому на отдаленной Аллейной улице Запсковья, до порога которого далеко не каждый вечер добирался благополучно.
Именно в те «возвращенческие дни» написал он стихотворение о родном городе. С недавнего времени оно вновь зазвучало актуально:
Ты стоишь на двуречье -
Мой город, овеянный  славой.
В толще стен твоих-
Шрамы минувших веков.
На девонской скале
Ты стоишь, как века,   величавый.
Часовой моей Родины,     
Страж ее бдительный -  
Псков!..
«Служенье муз не терпит суеты...» - изрек однажды Александр Пушкин. Леонид Ратновский жил в обстановке изнурительной газетной нервотрепки и успешно ее преодолевал, вынашивая в то же время серьезные литературные замыслы. Хочется надеяться, что среди псковских любителей словесности отыщется когда-нибудь человек, который не поленится перелистать подшивки местных газет за два послереволюционных десятилетия, отыщет лучшие произведения забытого поэта. Среди них найдутся и подлинные шедевры, достойные составить отдельный сборник. .
Предвоенная жизнь учила сдержанности, осмотрительности, осторожности. Ратновский избегал разговоров на политические темы, Но в начале 1940 года, в самый разгар финской кампании, сказал что-то не то. Так, во всяком случае, показалось одному из собутыльников, который поспешил донести в соответствующие органы. Дальше все пошло по проторенной дорожке: скорый и неправый суд. Затем один из филиалов ГУЛАГа. Там и затерялся след поэта.
Псков не заметил или сделал вид, что не заметил внезапного исчезновения трубадура. Эта заметка, написанная более чем через полвека, является первой попыткой сказать несколько слов о пасынке города Леониде Ратновском. Может быть, все-таки признаем его сыном? Посмертно.

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО.

Начну с личного воспоминания далеких двадцатых годов. Я -пятилетний карапуз только-только запомнивший азбуку, делаю отчаянную попытку уразуметь содержание заметки, крупным шрифтом напечатанной на шершавом (пальцы занозить можно) газетном листе. После мучительных усилий мне это в конце концов удается. Заметка сообщает о начавшейся подписке на газеты «Псковский набат» И  «Псковский пахарь», а также журнал.
Журнал выпускала группа молодых ученых энтузиастов ПИНО (Псковский институт народного образования). Он носил название «Познай свой край» и выходил в двадцатые годы. Направление его было краеведческим, что явствует уже из названия. Главными авторами являлись сами учредители журнала, опубликовавшего содержательные статьи о геологических особенностях Псковщины, ее минеральных богатствах, водоемах и рыбах, их населяющих, о зверях и птицах, облюбовавших местные леса, болота, плавни под временное или постоянное жизнеустройство.
Не чурался журнал и авторских заметок. Одна из них (о нравах перелетных птиц) была подписана даже несколько замысловато: «старик-селькор крестьянин Голубев». О наивной, но неизменно достигающей цели хитрости этого мужика ходили легенды. Так, в Ленинград на слет рабселькоров он приехал с дочерью, которая приглашения, естественно, не имела. Но, прикинувшись неграмотным, дед сказал, что записывает его мысли и рассылает по редакциям она, его личная «сиклитарша».
Следует отметить, что журнал «Познай свой край» печатал и литературные материалы. На его страницах увидели свет путевой очерк В. Разлетовского «Триста километров по реке Великой на лодке» и большие отрывки из находившейся в работе поэмы «Красный голубь» молодого в ту пору Никандра Алексеева - первого псковича, принятого в Союз писателей СССР на первом его съезде.
Предвоенный Псков по праву считался активно читающим городом. Каждый вечер в его библиотеки устремлялось немало людей с пакетиками аккуратно завернутых в бумагу книг и журналов, предназначенных к обмену. Возле регистрационных столиков выстраивались довольно длинные очереди, перераставшие порой в своеобразные читательские конференции. Жили в городе на Великой и люди, увлекающиеся литературным творчеством. Порою они создавали неплохие стихи, рассказы, литературно-критические статьи. Но публиковать их могли только на «Литературной странице» окружной газеты, выходившей один раз в месяц.
Однажды фортуна улыбнулась псковским самодеятельным литераторам. В городе побывал секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) М.Н. Никитин и предложил подготовить и издать сборник произведений местных авторов, объемом в 8-10 печатных листов. Надо ли говорить, что такое предложение истосковавшиеся по публикациям поэты и прозаики встретили с энтузиазмом и реализовали в очень короткий срок. Через несколько дней общественная редколлегия оказалась заваленной рукописями, а через месяц был завершен отбор лучших произведений и составлен макет.
Сборник «На берегах Псковы и Великой» вышел в свет в начале 1939 года, поступил в продажу и к вечеру того же дня оказался полностью реализованным. Интерес псковичей к «своей» книжке оказался исключительно большим. Ну а радость, пережитая авторами, - поэтами Л. Мелковской, Л. Ратновским, И. Зарайским, прозаиком М. Ульяновым и многими другими ( книжка вместила удивительно много небольших произведений), не поддается описанию. С ними ее искренне делили друзья и даже незнакомые псковичи.
Успех, как известно, окрыляет. Само собою как бы из ничего возникло предложение превратить сборник псковичей в литературный ежегодник. Но события последующих лет поставили крест на этой задумке.
В довоенные годы в городе на Великой не проживал ни один член Союза писателей. В 1946 году их появилось сразу двое. Правда, в Псков они приехали не по своей воле. Тогдашние строгие власти усмотрели нечто (не помню уже что) недостойное в их поведении и не позволили жить в довоенных ленинградских квартирах. Мне довелось довольно близко знать этих «изгоев».
Прозаик Лев Брандт, еще до войны зарекомендовавший себя как автор интересных и оригинальных произведений, редко печатал новые вещи в местных изданиях. Работал художественным руководителем в областной филармонии.
Запомнился как типичный интеллигентный петербуржец дореволюционной формации, хорошо воспитанный, вежливый, тонко ироничный.
Поэт Николай Щербаков был человеком попроще, погрубее. До войны служил в газете Ленинградского военного округа «На страже Родины». В Пскове влачил утлое существование не слишком удачливого профессионального литератора. Брался за любую оплачиваемую работу: писал в газету и на радио рифмованные фельетоны, очерки, стихи к датам красного календаря. Год или два вел в «Псковской правде» раешник о послевоенных похождениях демобилизованного воина Ивана Хватова. Рифмовал призывы руководства области к труженикам полей и ферм. Писал и более серьезные вещи. В частности, выпустил отдельной книжкой поэму «Клава Назарова», получившую высокую оценку критики.
Справедливости ради следует сказать, что ни Л. Брандт, ни Н. Щербаков не принимали активного участия в сложном процессе становления псковской литературной организации. Эта работа легла на плечи Ивана Виноградова. Он сколотил первый состав литературной группы, подготовил вместе с друзьями-единомышленниками первый номер альманаха «На берегах Великой», сплотившего вокруг себя всех пишущих людей области.
Сам Иван Виноградов, человек, не достигший еще тридцатилетнего возраста, уже имел довольно громкую славу автора партизанских песен, листовок, обращенных к населению оккупированной Псковщины, редактора партизанских газет. Тогда он уже примерялся к главному труду всей жизни - трехтомному произведению о хлебном обозе, посланном населением партизанского края в дар блокадному Ленинграду.
Забегая вперед, скажу, что все задуманное у Ивана Виноградова сбылось и получилось. Он в 77 лет ушел из жизни автором многих книг прозы и поэтических сборников. А тогда, в первые послевоенные годы, будущий признанный поэт и прозаик работал заместителем редактора областной газеты. Вел и держал себя скромно, но с достоинством, пользовался авторитетом. Женщины откровенно любовались и восхищались им. Он же, чувствуя свою неординарность, немного рисовался, «играл на публику».
Иван ходил по городу стремительной «партизанской» походкой с наклоном корпуса вперед, словно бы навстречу опасности. Умел выделить себя среди других приглашенных на литературные вечера, владел искусством доверительного, располагающего к себе разговора. Все это шло, конечно, на пользу делу. В праздничные дни мне доставляло удовольствие полюбоваться им со стороны. В темно-синем тщательно отутюженном костюме, с регалиями на груди он выглядел безукоризненно. Случилось так, что мы с ним вернулись с войны, имея почти одинаковый набор наград. Но у Ивана они выглядели величественнее и торжественнее. Тот же орден Красной Звезды, коим располагал и я, смотрелся на его пиджаке более значительным.
Альманах «На берегах Великой» выходил (крайне нерегулярно): с 1947 по 1958 год. После Ивана Виноградова его редактировали Н,Ф. Иванов и И.Е. Ворожейкин. В конце пятидесятых выпуск альманахов был прикрыт по распоряжению центра. Что же касается Пскова, то он в такого рода издании уже не очень-то и нуждался. Псковские литераторы вышли на общероссийскую арену.

СМУГЛЯНКА.

В июле 1946 года, через две или три недели после демобилизации из армии, пришел я, любопытства ради, в театр имени А.С. Пушкина на творческий вечер псковских поэтов. Заполнившая зрительный зал публика тепло приветствовала пунцовых от такого внимания молодых дебютантов - авторов двух-трех стихотворений, опубликованных в областной газете или переданных по радио.
С особой страстью читала свои вирши учительница Вера Ступакова. Мне лично пришлось по душе ее стихотворение «Моему земляку», обращенное непосредственно к «воевавшему за Псков солдату»: Сколько ты повидал городов, Сколько видел разрушенных сел, И в родной свой любимый Псков, Настигая врага, пришел...
Я тоже был «воевавшим за Псков солдатом» и потому, на достаточном основании воспринял стихи как лично ко мне обращенные. Особенно строки, глубоко отвечавшие настроению:
Видно, правда: на свете нет      
Места лучше, где мы родились,
Видно, клином сошелся свет,   
Где Пскова с Великой слились...
По окончании вечера намеревался было поблагодарить поэтессу, но воздержался от публичного проявления чувств. Был в ту пору очень застенчивым. Но симпатичную смуглянку запомнил. Продолжал посещать вечера, на которых она выступала, следил за публикациями ее стихов в газете и в альманахе «На берегах Великой». Там они появлялись регулярно, до седьмого номера включительно. А лотом поэтесса замолчала. Думалось, на время. Вероятно, работа в школе уже не оставляла времени для стихов,
Так считали поклонники таланта Веры Ступаковой. Но дело обстояло много проще: умная женщина своевременно поняла, что поэтический дар дается человеку не на всю его жизнь, а лишь на самый продуктивный ее период. И поступила правильно, прекратив стихотворство.

ПРОЗАИК МИХАИЛ УЛЬЯНОВ.

Среди жителей довоенного Пскова не имелось ни одного поэта или прозаика с билетом члена Союза писателей в кармане. Но встречались люди литературно одаренные, творившие на профессиональном или почти профессиональном уровне. О некоторых из них мне бы хотелось рассказать псковичам. Начну с Михаила Ульянова.
Тут об1Яну1ая кожей, почти полностью облысевшая голова. Неулыбчивые, плотно сомкнутые губы. Для того, чтобы уразуметь прорывающееся сквозь них бормотание, нужно привыкнуть, приспособиться, притерпеться. Начальственной строгости общему выражению лица добавляет старомодное пенсне, утвердившееся на хрящеватом носу. Да, нечасто встречаются такие непроницаемые физиономии.
Такое первое и, сразу скажем, ошибочное представление о себе оставлял Михаил Иванович Ульянов, скромный, застенчивый провинциал, автор совсем неплохих рассказов о рыбаках с Чудского озера. Человек чистейшей души, трогательно наивный в свои преклонные годы. Он не отличался многословием. Но о литературе вообще и литдвижении на Псковщине в особенности мог рассуждать часами.
Директивный термин «литдвижение» укоренился в его лексиконе с двадцатых годов. Во второй половине пятидесятых, когда состоялось наше знакомство, он воспринимался как неуклюжий и даже несуразный. Особенно в Пскове, где после смерти Льва Брандта, отъезда в Ленинград Николая Щербакова и в Москву на учебу Ивана Виноградова движение это буквально дышало на ладан.
Михаил Иванович в упор не видел реальностей и продолжал долдонить свое Слушали его только из вежливости, стараясь как можно быстрее «отфутболить» к другому собеседнику. Но старики через месяц, и через год, принося в редакцию областной газеты очередную новеллу о жизни и деятельности своего неизменного героя, прозванного Карасем, вновь и вновь «поднимал вопрос» о необходимости пристального внимания к литдвижению на Псковщине. И совсем небезрезультатно. Уже в шестидесятые годы образовалась в городе на Великой писательская организация. Жаль сам он не дожил до этого события.
До ухода на пенсию Ульянов мог посвящать литературным занятиям только досуг. Он работал бухгалтером в какой-то конторе. Не обладая пробивными способностями, жил скудно, как и большинство увлеченных провинциалов-неудачников. Фортуна лишь однажды улыбнулась ему. Да и то мимолетно,
В первой половине тридцатых годов псковскую литературную группу опекал некоторое время ленинградский писатель Николай Брыкин (в ту пору довольно известный автор романа «Стальной Мамай»). В Пскове ознакомился с немногочисленными произведениями местных литераторов и выделил среди них Михаила Ульянова как наиболее перспективного. Больше того, убедил в этом «отцов города».
Псков тогда почти не строил новых жилых зданий. Эксплуатировал и ремонтировал наследство, доставшееся от старого мира. Однако изыскали для Ульянова трехкомнатную квартиру. Заняв отдельный кабинет, он с головой погрузился в творчество. Его рассказы печатались в популярных московских журналах «Мир приключений», «Всемирный следопыт», «На суше и на море»... Неширокими знакомствами в столичных писательских и издательских кругах робкий пскович так и не обзавелся.
В члены писательского союза Михаила Ивановича не приглашали. Он же откладывал личные хлопоты по этому вопросу до того момента, когда создаст главное свое произведение. Немудрено, что с началом Великой Отечественной войны и закрытием привечавших его журналов об Ульянове попросту забыли. В суматохе эвакуации затерялся личный архив. Вернулся в Псков, а там не только ни кола, ни двора, но даже ни одного свидетельства былой литературной активности.
Заказывая в столичных библиотеках фотокопии своих довоенных рассказов, публикуя новые, доказал-таки, что Ульянов не только был, но и есть. В начале шестидесятых «Лениздат» выпустил сборник произведений Михаила Ивановича «Под крики чаек», ставший лебединой песней скромнейшего труженика русской словесности.

ПАВЕЛ СЕМЕНОВИЧ.

Странная зима установилась в конце 1960 года. Снег изредка выпадал, но сразу же таял. К февралю исчезли последние невзрачные сугробики.
В один из таких промозглых дней по городу распространилось известие о кончине известного учителя словесности Павла Семеновича Вознесенского. Ему к тому времени перевалило за семьдесят, он усох телом, потемнел лицом. По малолюдной улице, где он жил, передвигался как-то неуверенно, словно стесняясь своего пенсионного положения.
Давно уже ушли в мир иной младшие современники разночинной интеллигенции последней четверти XIX столетия. Эти люди, а именно к их числу относился Павел Семенович, умели поставить себя так, что только невежда мог рассказать в их присутствии скабрезный анекдот или выругаться. Моему поколению повезло: среди его воспитателей еще встречались такие люди.
Отчетливо вспоминаю его первый урок в нашем 6 «А». Серебристые нити паутины в прозрачном воздухе. Гудки маневровых паровозов за окном. Наше внимание привлечено к только что вошедшему в класс учителю. Янтарными, глубоко упрятанными под надбровными дугами глазами человек в черной вельветовой толстовке рассматривает нас, а мы его. Флегматичный Серега Иванов старается угадать, часто ли будет учитель поднимать его с места и задавать каверзные вопросы? Генку Галактионова волнует другое: имеет ли Павел Семенович привычку вызывать в школу родителей проштрафившихся учеников? В том, что он обязательно и неоднократно проштрафится, сомнений лично у него не возникало.
Тогдашние «физики» опасались, что необходимость заучивать историческую хронологию отнимет у них упоительные часы, уходившие на бесконечную возню с детекторными радиоприемниками. «Лирики», составлявшие абсолютное меньшинство, также не любили зубрить знаменательные даты, смотрели на историю, как на собрание забавных происшествий, коими иногда не вредно обогатить свою память. Девчонки же прежде всего отметили, что Павел Семенович хорошо воспитан, безупречно вежлив, никому не говорит «ты», у него симпатичные черты лица, высокий лоб и глубокая ямка на подбородке.
К истории, как к любому другому объекту изучения, можно чувствовать или не чувствовать влечение. Вознесенский умел заинтересовать своей наукой учеников самых различных наклонностей. И если кто-то хватал «двойку», то только случайно.
Когда раздавался звонок, Павел Семенович редко получал возможность отдохнуть в учительской, пообщаться с коллегами. Его окружали плотным кольцом, забрасывали вопросами. Преподавал он и географию, но заметно суше, скучнее. Такого жадного насыщения знаниями, как на уроках истории, здесь не происходило. Описываемые мною события относятся к середине тридцатых годов. А тогда у нас кроме рассчитанной на взрослую аудиторию толстенной книги М. Покровского «Русская история в самом сжатом очерке» и дореволюционных учебников, а следовательно, по большевистскому понятию, обязательно идейно порочных, иных и не существовало. Поэтому мы познавали прошлое со слов Павла Семеновича. Ставка была на думающего, а не на зубрящего ученика. Вот уж воистину: ничто не ново под Луной. Ведь сейчас этот прием считается чуть ли не новаторским.
Когда началась гражданская война в Испании, Вознесенский выкраивал время для того, чтобы знакомить нас с оперативными сводками с театра боевых действий. А чуть позже потребовал, чтобы сами ученики на основе публикуемых фактов комментировали происходящее в далекой стране, развивая тем самым наши способности к анализу и обобщению.
Преподавателей, особенно квалифицированных, катастрофически не хватало. Павлу Семеновичу приходилось вести уроки во многих школах города, в учительском институте, на курсах партийных и советских работников. Время на подготовку к занятиям он выкраивал за счет выходного дня и ночного бдения. Имелись у него и замыслы научно-исследовательского характера. Для их осуществления требовались многие часы вдумчивой работы над первоисточниками. Но о такой роскоши даже и мечтать не приходилось. И все же успел, исхитрился Павел Семенович написать и опубликовать, правда, не в научной, а в местной печати оригинальный свой труд о Псковской судной грамоте.
Вся жизнь Павла Семеновича Вознесенского прошла в Пскове. Тысячи горожан теперь уже преклонного возраста, с гордостью называют себя его учениками. Завидная доля!

ОДИН ИЗ ЧУДАКОВ, УКРАШАЮЩИХ МИР.

Вспомнив о Л.А. Творогове, с большим трудом нашел в своих многолетних газетно-журнально-книжных завалах тонюсенькую брошюрку под длиннющим названием: «К литературной деятельности пресвитера Спасо-Мирожского монастыря Иосифа, предполагаемого заказчика псковской копии текста «Слово о полку Игореве» XIII век». Она выпущена в свет псковским облполиграфиздатом в 1946 году тиражом в 3000 экземпляров, на правах рукописи, то есть на средства заказчика, а еще точнее, самого автора. Человека, если и не слишком богатого, то, безусловно, состоятельного, способного в трудные послевоенные годы публиковать собственные сочинения, нести связанные с этим расходы.
Такое представление о Творогове сложилось у меня до личного с ним знакомства. Каково же было удивление, когда автором брошюры оказался примеченный всем городом, с трудом волочащий ноги человек, в изношенной, напоминающей рубище нищего, одежде. За его плечами постоянно висел рюкзак, в котором умещалось все его имущество: помятый солдатский котелок, кружка, ложка, вилка, кое-что из заношенного белья, несколько научных монографий и вырезки собственных произведений, опубликованных в областной газете.
Жить на мизерную зарплату научного сотрудника областного краеведческого музея было трудно. Творогов постоянно не доедал, спал в холодной заброшенной келье Мирожского монастыря, дважды в день «форсируя» Великую. И при этом не жалел денег на книги, которые правда, и стоили в то время очень дешево. Немудрено, что у Леонида Алексеевича слабело зрение, кружилась голова, случались обмороки. Однажды он даже посетовал кому-то из редакции на свои немочи.
- Вам нужно лучше питаться, - посоветовал тот, а вы тратите свои медные деньги на литературу, которую можно прочесть в библиотеке, покупаете корм для бродячих собак...
- Нет, - парировал его совет Леонид Алексеевич, - чтобы не болеть, мне нужно чаще печататься. А собачки своими телами греют меня во время сна.
Напрасно, конечно, сетовал Творогов на газету. На четвертой полосе его заметки появлялись чаще, чем того требовала газетная необходимость. Но гонорар за мизерные те публикации также был мизерным и не мог заметно повлиять на материальное положение автора.
Гораздо больше, чем вопросы экономические, Л.А. Творогова беспокоило равнодушие московских и ленинградских ученых к его трудам. В отношении «Слова о полку Игореве» он имел и отстаивал собственную концепцию, а они ее не признавали и даже высмеивали. Леонид Алексеевич боролся истово, но безрезультатно. А когда на практике убедился в справедливости поговорки «Плетью обуха не перешибешь», целиком сосредоточил свои усилия на древлехранилище Псковского музея.
Рухнули все надежды на получение Сталинской премии, приобретение собственного дома и женитьбу на хозяйственной женщине, которая в его бедолажной жизни наведет, наконец, порядок. В шестьдесят лет Л.А. Творогов оставался бездомным бродягой, хотя и получил в конце жизни квартиру.
Из попыток как-то привлечь внимание местного общества у Творогова не получалось почти ничего. Еще в 1949 году, получив первую комнату в «гельтовом» доме на Некрасовской улице, он немедленно украсил ее стены экспонатами, извлеченными из рюкзака, и повесил на входную дверь табличку «Музей «Слова о полку Игореве».
Первое время новое учреждение самодеятельной культуры посещалось псковичами. О нем появилась небольшая заметка в «Известиях». Но все это мимолетно, без должного отражения на нелегкой судьбе, которую так хотелось повернуть в нужное направление.
До старости лет Л.А. Творогов оставался человеком наивным и простодушным. Помнится, одно время он повадился каждое утро приходить в редакцию, чтобы «доложить» о том, как прошел вчерашний вечер. Чаще всего это были сообщения о скудных ужинах. Но иногда в них прорывались и ликующие нотки. В Мирожском монастыре проживало много других, более самостоятельных работ-никое культуры. Они приглашали иногда Леонида Алексеевича разделить с ними трапезу. На утро он уже «докладывал»:
- Вчера у Кленевских пил чай с вареньем из крыжовника. Непередаваемый вкус, прекрасная вещь! Или:
- Спегальские угощали земляникой с сахаром и сливками. Это что-то невозможное. Пища богов!
Однажды нечто совершенно неожиданное:
- Вчера первый раз в жизни попробовал водку. Представьте себе: прекрасная вещь!
Речь Леонида Алексеевича отличалась неповторимой оригинальностью. Он произвольно заменял или вовсе упускал некоторые звуки. Буква «р» была среди них, пожалуй, самой нелюбимой. Часто не к месту заканчивал фразу восклицанием или воздушным поцелуем. Видимо, так было принято в той среде, в которой он родился и вырос.
Судя по редким остросюжетным рассказам, Творогов знал и лучшие времена. В студенческие годы любимый ученик и ассистент академика Е.В. Тарле, он вместе с шефом «загремел» на Беломорканал. Там мало приспособленный к суровой северной действительности русский интеллигент отморозил ноги. От последствий страдал всю оставшуюся довольно долгую жизнь. Но оптимизма, надежд на будущее, в большинстве своем несбывшихся, не утратил. Утешением ему служил незаметный постороннему взгляду самоотверженный труд. Вклад подвижника в русскую культуру по-настоящему оценят, вероятно, только потомки.

ПОЭТЕССА ЛАРИСА МЕЛКОВСКАЯ.

Вырастающие в провинции таланты рвутся в большие города. Туда, где находятся прославленные театры, киностудии, концертные и выставочные залы, журналы, издательства. Но случаются исключения.
Лариса Мелковская к началу тридцатых годов занимала достойное место среди молодых ленинградских поэтов. Ее имя появлялось под журнальными публикациями, ее стихи звучали с эстрады. А еще она любила поездки в составе агитбригад в самую бездорожную сельскую глубинку. Молодая, красивая, с величественной осанкой, Лариса с удовольствием выступала в убогих сельских клубах и избах-читальнях, ночевала в крестьянских избах на горячих печных кирпичах, застланных рядном. На закате своих дней она скажет о том времени ностальгически и удовлетворенно:
Полной мерой изведали счастье
Мы, поэты тридцатых годов.          
В дни тех романтических скитаний «по завьюженным стылым проселкам, согреваясь порой на бегу», подстерегала поэтессу такая любовь, без которой дальнейшая жизнь становилась бессмысленной. Она требовала принятия немедленных решений. Торопил и герой ее романа - редактор середкинской газеты Михаил Павлов.
Поэтесса развелась с мужем и вместе с детьми приехала в село. Покинула она и цех поэтов, потеряла знакомства в литературных кругах. Сожалела об этом, конечно. Но теперь в ее жизнь вошло неизмеримо важное, ради чего следовало идти на любые жертвы.
Несколько лет «незаконную» пару власти не жаловали. Но в конце концов сменили гнев на милость. Весной 1939 года Михаилу Павловичу предложили должность заместителя редактора псковской окружной газеты, Лариса Михаиловна стала литературным сотрудником отдела, освещавшего в числе других и вопросы культуры. Она как-то сразу, без конкурентной борьбы заняла ведущее место среди немногочисленных местных литераторов. Начинающие поэты несли на ее суд свои вирши. С каждым она умела поговорить тактично, не обидеть, не разочаровать.
Забот у Ларисы Михайловны было великое множество: семейных, редакционных, общественных. Особенно осенью 1939 года, когда почти всех мужчин призвали на военные сборы. Ее, однако, хватало на все. После напряженного трудового дня она занималась домашним хозяйством и детьми, укладывала их спать, а сама возвращалась к рабочему столу. Стучала на машинке набело, готовя к печати авторские материалы.
Рядом всегда лежал лист бумаги и карандаш. Для записи вдруг промелькнувших в голове поэтических строчек и четверостиший. Такие находки посещали поэтессу довольно часто. Через какое-то время они находили место в очередных стихотворениях, которые охотно принимали от Ларисы Михайловны московские и ленинградские женские журналы. Лариса Мелковская прожила в Пскове два с половиной года. Но след, оставленный ею, не стерла даже Великая Отечественная война. Соприкасавшиеся с нею люди добрым словом вспоминали поэтессу даже в шестидесятые и семидесятые годы.
Самое страшное и непоправимое несчастье в жизни Ларисы Михайловны произошло в феврале 1944. Погиб в боях под Нарвой Михаил Павлович. Неутихающая боль этой утраты преследовала ее всю оставшуюся жизнь.
Из эвакуации Лариса Михайловна уехала в Ленинград, где за ней оставалось право на коммунальную жилплощадь. Сначала ездила на работу в Сестрорецк, потом перешла в «Вечерний Ленинград». Поднимала детей. Для стихов по-прежнему времени не оставалось. И тем не менее в 1978 и 1979 годах в журнале «Звезда» появились две подборки итоговых размышлений поэтессы Ларисы Мелковской о времени и о себе.

ХОРОШАЯ ПРИМЕТА.

Четыре деревянных и один каменный дом составляли не существующую ныне «улицу против вокзала». Несколько странное и неожиданное название это было тем не менее официально узаконенным, о чем свидетельствовала надпись на узкой полоске жести, прибитой к углу крайнего строения.
В старом двухэтажном доме на этой улице жила до войны семья железнодорожника Иванова. Квартира на Противовокзальной (название обиходное) во многих отношениях устраивала Михаила Ивановича. Паровозное депо находилось в пятистах метрах. На таком же расстоянии стояла железнодорожная школа, в которой учились его дети.
Летом 1944 года, возвращаясь из эвакуации в родной город, Иванов больше всего боялся увидеть пепелище на месте родного жилья. И не напрасно. Даже фундамент насилу удалось отыскать в зарослях лебеды. Михаил Иванович почувствовал себя плохо и беспомощно опустился на камень. В каком-то оцепенении он просидел минуты, а может быть и часы. Очнувшись, подумал, что день уже на исходе, пора заняться поисками ночлега.
Совсем было собрался уходить, да вспомнил старый обычай: нужно отыскать на память какой-нибудь предмет из прошлой жизни. Стал рыться в завалах набитого кирпича и наткнулся на молоток. Ручка молотка сгорела, от нее не осталось даже кусочка. Да и сам инструмент, побывавший в огне, для дела не очень годился. Но Михаил Иванович обрадовался несказанно - начать новую жизнь со старого молотка - удача, которой позавидует каждый! - Оправдалась примета и на сей раз. Не сразу, но оправдалась.                           

ВОЛОДЯ ГЕЛЬДТ.

Не только металлы, но и все существующее на земле покрывается с течением времени тончайшей пленкой, именуемой патиной. Сквозь нее отчетливо просматривается любая, даже самая несуществующая царапинка. Предмет остается самим собой. Не меняется и его назначение. Но вместе с переменой цветовых оттенков окраски, иным становится наше к нему отношение. Именно поэтому так высоко оцениваются бронзовые и латунные антикварные вещи, становящиеся в результате воздействия окружающей среды зеленоватыми или коричневыми. Не то ли самое можно сказать о человеческих возможностях? Проходят годы, десятилетия, и то, что когда-то казалось смешным, пробуждает горькие воспоминания. Случается и обратное: явления, в свое время восхищавшие и даже приводившие в восторг, предстают жалким, водевильным фарсом. И становится обидно задним числом за свою былую недалекость и ограниченность.
В двадцатые-тридцатые годы многие псковичи часто, к месту и не к месту, вспоминали в ироническом плане сына бывших местных богатеев Володю Гельдта. Упоминает о нем, правда не называя фамилии, наш земляк писатель Вениамин Каверин в своем романе «Открытая книга». Человек этот, по крайней мере на протяжении четверти века, являлся своего рода псковской достопримечательностью.
Весьма необычным на фоне толстовок, куцых пиджачков, тужурок, полувоенных френчей и совсем уже военных гимнастерок, составляющих одежду большинства псковичей того времени, представал костюм Володи. Свою курчавую белокурую голову он зимой и летом покрывал блестящим черным цилиндром. Носил лоснящийся от пота и пыли, но безупречно сшитый сюртук. Ну а дальше начинался диссонанс... залатанные во многих местах портки из грубой домотканой холстины, ныне почти забытая деревенская обувь, именовавшаяся поршнями, объемистая торба на боку.
Да, Володя Гельдт был нищим, говоря по-псковски, побирахой, но побирахой своеобразным и по своему происхождению, и повседневному поведению. Его отец - Карл Иванович Гельдт, обрусевший немец, - владел в Пскове многими доходными домами, Отдельные из них и поныне стоят на центральных улицах, не слишком украшая, но и не уродуя городской пейзаж. А еще ему принадлежала баня на уступе береговой известняковой террасы журчащей между огромными валунами реки Псковы. Ее так и называли «гельдтовой».
Предприимчивые Гельдты, богатея, вкладывали капитал в новое строительство. Но счастливыми от этого не становились. Единственный наследник постоянно прирастающего состояния, прекрасно воспитанный юноша, гимназист выпускного класса Володя внезапно заболел.
Родители мечтали дать сыну высшее коммерческое образование и переложить хотя бы часть хозяйственных забот со своих стареющих плеч на молодые. Но молодой Гельдт впал в «тихое», как тогда называли, помешательство. Читал запоем книги, а переваривать получаемые из них знания, видимо, не успевал. Таковым было общее мнение. Старики Гельдты не сразу смирились с несправедливостью судьбы. Исчерпав все местные возможности, они возили сына в столицу, платили медицинским светилам бешеные гонорары, водили к целителям, колдунам и другим, как бы мы сказали сегодня, экстрасенсам. Верили, надеялись, ждали. Напрасно. Хотя Володя не хуже других сверстников своего круга по-прежнему умел вести светский разговор, остроумно шутил с барышнями во время танцев, не давал им скучать и провожая домой. Лишь изредка ляпал такое, что любому становилось ясно, что у парня не все дома.
Несчастье с Володей случилось еще до первой мировой войны и подробно обсуждалось псковичами разных возрастов и сословий. Но вскоре стало не до этого. После третьей революции пришла новая власть, «усовдепившая», как тогда говорили, дома и баню Гельдтов. Похоронив родителей, наследник даже остатками былого богатства не сумел распорядиться как надо, и вскоре вынужден был заняться нищенством.
В этом качестве Володя часто ораторствовал в трамвае. Садился в вагон на первом повороте от вокзала, возле завода «Выдвиженец», возвращаясь из пешего вояжа по пригородным деревням. Он охотно сообщал всем интересующимся, сколько кусков ему подали за день, чем угощали сердобольные крестьянки. Тут же, сокрушенно покачивая головой, пересчитывал медяки и серебро, жаловался на людскую скупость. Неожиданно переключаясь на высокие темы, гневно бичевал священников, погрязших в мирских грехах. Доставалось от него и городским властям, лишившим потомка богатых родителей средств к существованию, да еще взимающих плату за проезд в трамвае.
Такие речи звучали из уст трамвайного трибуна ежедневно. В конце концов это, вероятно, надоело руководящим работникам города, и в середине тридцатых годов Володя неожиданно исчез из Пскова. Навсегда.

ПИСАТЕЛЬ, ОТКРЫТЫЙ ЗАНОВО.
*!••'.
«Но ты, губерния Псковская, теплица юных дней моих...» Такое признание слетело однажды с уст великого Пушкина. Его могли бы повторить многие другие русские писатели. И среди них Леонид Зуров, романы которого «Древний путь» и «Поле» стали достоянием читающей публики благодаря публикациям в журнале «Север» (№№ 6 и 7 за 1992 г.).
Эти, да и другие произведения писателя созданы еще в двадцатые-тридцатые годы. Их автор, родившийся в начале двадцатого века в городе Острове, окончил свой жизненный путь шестьдесят девять лет спустя в Париже. Л. Зуров сражался с большевиками под знаменами генерала Н.Н. Юденича и вместе с разгромленными остатками белого воинства был интернирован в Эстонию. Людей одной с ним судьбы в СССР называли белоэммигрантами.
Теперь, когда непримиримая вражда красных и белых становится достоянием истории, жизнь выдвигает задачу объединения всех патриотических сил во имя спасения Отечества, вновь попавшего в беду. Это совпало с наступлением долгожданного времени сбора и слияния в единый монолит драгоценных обломков русского культурного наследия, разбросанных в пылу междоусобицы по странам и континентам земного шара.
На родную почву уже возвратились многие творения мастеров литературы русского зарубежья. Среди них и книги Леонида Зурова. У этого писателя не общее выражение творческого облика, свой выстраданный взгляд на события, явившиеся предметом исследования. Персонажи зуровских произведений (последние могикане мелкопоместного дворянства Северо-Западной России, солдаты, хлынувшие в тыловые города и села из окопов первой мировой войны, крестьяне, учащиеся средних учебных заведений, комиссары, назначенные новой властью, и другие) живут и действуют в предельно напряженной обстановке неотвратимо надвигающихся бедствий Гражданской войны.
Отличительная черта творческой манеры Леонида Зурова - сознательный отказ апробированных методов динамичного повествования. Он далек от мысли взять читателя «на абордаж» лихо закрученным сюжетом. Чужды ему и другие «завлекательные» литературные приемы. И тем не менее романы «Древний путь» и «Поле» обладают неподдающейся определению притягательной силой. Внутренняя напряженность произведений сочетается с внешне беспристрастными описаниями, проступает в особенностях архитектоники, напоминает о себе тонкостью и точностью ассоциаций.
Все находится в тайном, округлом движении. В этих, как бы походя и случайно оброненных писателем словах, следует искать ключ к разгадке пленительных особенностей зуровской прозы. «Природа, - утверждает автор всем ходом повествования, - не меняет ритмов своего поступательного движения даже тогда, когда сотворенные ею люди развязывают страшные войны, бессмысленные бунты и революции. Ей нет никакого дела до того, что как водица льется человеческая кровь, рушатся города, народы и государства. Она остается величественно равнодушной».
Леонид Зуров повествует об увиденном и пережитом с мудрой неспешностью авторов исторических хроник, добру и злу внимающих равнодушно. Даже повествуя о самых чудовищных и отвратительных явлениях, писатель нигде не повышает голоса и, казалось бы, ничем не выдает своего отношения к воспроизводимым картинам действительности. Однако такое впечатление обманчиво.
За внешней беспристрастностью укрывается изъязвленное глубокими ранами сердце художника, тяжело переживающего общенациональную трагедию. Его прощание с прошлым, настоящим и будущим Великой России (Леонид Зуров не верил в возможность ее возрождения) пропитано нестерпимой ностальгической горечью. Через годы и расстояния писатель напоминает нам: бесовский шабаш на пропитанных кровью руинах Российской империи, происходящий сегодня, всего лишь повторение пройденного. Причем пройденного по историческим меркам совсем недавно.
Всего-то каких-нибудь восемьдесят лет назад румынская военщина расстреливала взбунтовавшиеся полки русской армии из тяжелых артиллерийских орудий. На «самостийной» Украине гайдамацкий сброд отбирал вещевые мешки у безоружныхх русских солдат, возвращавшихся домой с германского фронта. Границы же и тогда были «прозрачными», т.е. доступными для проходимцев всех мастей и национальностей.
Романы Леонида Зурова «Древний путь» и «Поле», кроме бесспорных литературно-художественных достоинств, ценны и тем, что освещают события 1918 года на Псковщине взглядом с другой, доселе незнакомой нам стороны. И, что особенно примечательно, писатель не проявляет себя озлобленным перенесенным поражением белогвардейцем (для чего имел достаточно личных причин и оснований), а таким же внешне беспристрастным летописцем. Его взор подмечает не только проявление паники, трусости и жадности со стороны убегающих от немецкой армии комиссаров, но и отчаянные попытки организации сопротивления захватчикам.
С затаенной гордостью за лучшее в русском человеке Леонид Зуров живописует образ красноармейца, оставленного в захваченном немцами Острове для уничтожения важного объекта. Выданный предателем он ведет себя достойно и погибает агитационно. Отметим, что этот факт - не плод творческой фантазии писателя. Он взят из действительности. Подтверждение тому содержится и в книге Л.Н. Порозовей «Ищу Иванова». «Поиски и находки историко-революционных материалов» (Лениздат, 1979).
Рассмотрение романов Леонида Зурова под углом псковского краеведения позволяет обнаруживать фактическую подоснову многих воспроизводимых в нем эпизодов. Точен писатель и в географическом плане. По такому, например, описанию, сделанному в романе «Поле», можно и сегодня с предельной точностью воспроизвести расстановку противостоящих сил далеким летом 1918года; «Немецкие сторожевые посты стояли на реке Льже, а красные заградительные отряды за лесной гривой на реке Сини. Между реками в двадцати верстовой полосе осталась деревня Заборовье в тридцать крестьянских дворов. Лес и болота окружали крестьянскую землю. Дорога на восток полторы версты шла полями, а потом вступала в бор, и он тянулся на одиннадцать верст, подходя к реке Сини, где на холме зеленело валами древнее городище и на берегу вытянулся пригород, в котором квартировал русский пограничный отряд». С удовлетворением констатируем: в полку русских писателей, выпестованных Псковщиной, прибыло. На одну единицу. Но зато какую!

ОТКРОВЕНИЯ «ЗАБЫТОЙ ТЕНИ».

Потревожим забытую тень присяжного поверенного В.Л. Горна. При жизни он не пользовался широкой известностью, но определенный след в истории оставил. В молодости считался ленинцем. В начале века приехал в Псков как агент «Искры». Добросовестно поработал на ниве доставки, распространения и информационного обеспечения этой газеты.
В дальнейшем, оставаясь верным социалистическим идеалам, Василий Львович от Ленина отдалился, стал социал-демократом-плехановцем. Укоренившись в Пскове, активно участвовал в общественной жизни, имел репутацию хорошего адвоката, избирался гласным городской Думы. А 10 августа 1919 года, вероятно, неожиданно для себя, стал членом Северо-Западного русского правительства, созданного в Ревеле (Таллинне) по инициативе члена английской миссии в Прибалтике генерала Марча.
Северо-Западное правительство просуществовало недолго и практически ни в чем, кроме принятия на другой день после своей организации декларации о признании независимости Эстонии, себя не проявило. Да и не могло проявить, находясь в обозе Северо-Западной армии. Сформированное в значительной своей части из деятелей социалистической ориентации, оно служило демократической декларацией для военной диктатуры генерала Н.Н. Юденича.
И сам В.Л. Горн, государственный контролер {пост, приравненный к министерскому) этого правительства, вряд ли имел возможность проявить себя как организатор. Но, будучи человеком широко образованным, наблюдательным и аналитически мыслящим, выполнил, уже находясь в эмиграции, полезный труд воспроизведения того, чему довелось стать свидетелем.
Такой вывод можно сделать на основе знакомства с книгой В.Л. Горна «Гражданская война на Северо-Заладе России». Она давно является библиографической редкостью, ибо в полном объеме публиковалась только в 1923 году берлинским издательством «Гамаюн». Большие фрагменты из этого произведения печатались также в сборниках «Революция и гражданская война в описаниях белогвардейцев» («Государственное издательство», Москва-Ленинград, 1927) и «Юденич под Петроградом». Из белых мемуаров (издательство «Красная газета», Ленинград, 1927). Нужно ли говорить, что и эти книги, выпущенные в свое время незначительными тиражами, относятся к библиографическим редкостям.
Книга В.Л. Горна содержит яркие и подробные картины жизни Пскова в те два месяца, когда его население оказалось во власти чудовищного террора и разграбления бандами Булак-Балаховича, а также оккупационного режима эстонских националистических частей, захвативших город 24 мая 1919 года.
Об этом отрывок из книги В.Л. Горна «Гражданская война на Северо-Западе России», в котором автор рассказывает об «экономической политике» эстонских националистов и их пособников, проводимой в оккупированном Пскове с мая по август 1919 года. С тех пор минуло 80 лет. Сменилось несколько поколений. Но, как показывают факты, содержание эстонского национализма осталось прежним.
«Устроение гражданской жизни шло тоже из рук вон плохо. С трудом удалось получить американский хлеб для населения. Между американцами и обывателями в роли дорогих комиссионеров начали, к удивлению обывателя, фигурировать эстонцы. «Мука прибыла пшеничная, - пишет «Новая Россия» в № 3, - правда, за очень дорогую цену: она получена в обмен на двойное по весу количество льна». На вырученные за муку от обывателя деньги или путем натурального обмена с крестьянами город должен был накапливать запасы льна по указанному расчету и сдавать его эстонцам. Операция для неподготовленного к этому городского аппарата явно непосильная, да и нравственно неприемлемая: расценка, установленная эстонцами, была в десять раз меньше английской, так что эстонцы за муку, отпущенную им в кредит американцами для населения Эстонии, получали колоссальные барыши.
На полномочии, выданном эстонским министром торговли А. Якобсоном псковскому льнопромышленному товариществу на право закупки льна для эстонского правительства в пределах Псковского района, значится такая надпись самого Балаховича, датированная 17 июня 1919 года: «Так как население в завоеванных мною от большевиков местностях, а равно и мои войска находятся в критическом положении по снабжению их хлебом и продуктами, настоящим свидетельствую свою готовность оказать полное содействие псковскому льнопромышленному товариществу в меновой торговле продуктами на лен для эстонского правительства».
Эстонское правительство стремилось скупить тогда подешевле весь псковский лен, чтобы образовать для своего казначейства прочный валютный фонд. Весь лен шел на английские рынки и очень выгодно для эстонских финансов переплавлялся в фунты. Черную же работу содействия этой операции на месте «с готовностью» взял на себя г. Балахович. Нетрудно представить, во что вылилось такое содействие «меновой торговле» в атмосфере воцарившегося террора и произвола.
Кстати, тут было бы уместно вспомнить о своеобразном вожделении эстонцев к обывательским телефонам. Телефоны эти, выражаясь терминологией того времени, были «усовдепены». Но кроме телефонов им понравился, например, механический завод Штейна. Они к нему протянули свои руки. Штейн, по национальности латыш, коренной наш обыватель и бывший гласный Думы, в момент прихода Балаховича находился в Риге. В моих материалах есть такого рода «договор»: «Так как эстонскими войсками был взят Псков, то с моей стороны препятствий не встречается к эвакуации «завода Штейна» в половинном размере в Эстляндию. На основании условий о военных добычах с представителем Эстонской республики в Пскове.
20 мая 1919 г. Печать начальника конвоя Булак-Балаховича».
Не помню, удалось ли эстонцам воспользоваться хотя бы половиной завода Штейна, но в этом документе характерно все от начала до конца. Наедине с эстонцами Балахович, конечно, не мог нести того вздора об освобождении Пскова, которым наполняли русскую газету его барды для околпачивания легковерных, если они были; нет, тут он определенно признает, что Псков был взят как неприятельский город, имущество которого является добычей победителя. И такая трактовка положения города допускалась в освободительной гражданской войне. То, что город взяли эстонцы, а не русские, в данном случае значения не имеет, так как формально командующим всеми оперировавшими тогда против большевиков войсками, т.е. русскими и эстонскими, считался эстонский главнокомандующий ген. Лайдонер».

ШТРИХИ К ЖИЗНИ РУССКОГО НАСЕЛЕНИЯ ПРИ ЭСТОНСКОЙ ВЛАСТИ.

Построить этнически чистое государство - это давняя мечта эстонских националистов. Теперь, волею судьбы, снова оказавшись у власти, они приступили к практической ее реализации. Из республики под различными предлогами большей частью несостоятельными, «не мытьем, так катаньем», вытесняется русскоязычное население.
Но как это ни парадоксально, в то же самое время, те же самые деятели националистического толка предъявляют к России территориальные претензии. Они требуют, в частности, вернуть в состав Эстонии Печорский район Псковской области. Действительно, в соответствии с Тартусским мирным договором 1920 года он находился в течение двадцати лет под юрисдикцией Эстонии. Их отнюдь не смущает то обстоятельство, что несправедливый договор этот денонсирован самой жизнью. В данном конкретном случае эстонские националисты сознательно закрывают глаза на то, что печорские земли с доисторических времен освоены и заселены русскими, которые не вписались прежде (1920 - 1946 г.) и не впишутся в дальнейшем ни в какое иное, кроме русского, национальное образование.
Напрасно игнорируется в планах эстонских националистов и то обстоятельство, что именно в Печорском крае находятся многие русские национальные святыни: Псковско-Печорский монастырь, Изборская крепость, Мальский монастырь XV века, церковь Георгия в Сенно и многие другие шедевры отечественного культового и фортификационного зодчества. Ничто из этого не должно вновь попасть в чужие руки. Горькая ошибка 1920 года ни в коем случае не должна повториться!»
В своих планах экспансионисты не ограничиваются декларациями. Среди населения района ими ведется работа, убеждающая печерян в том, что в прошлом «при эстонской власти» им жилось хорошо, а в будущем будет еще лучше. Сейчас о том, что случится с ними в дальнейшем, можно судить только гадательно. А вот о том, как жилось более чем полвека назад печорянину, напоминают пожелтевшие страницы газет того далекого времени.
Население Печорского края, по признанию самих эстонских политических деятелей различной ориентации, в двадцатые и тридцатые годы находилось в бедственном положении. Бедствия эти ни для кого не представляли секрета. Но одно дело знать, а другое - искать пути ликвидации тяжелого положения. В этом министры, представлявшие интересы кулаков, или как их называли в Эстонии, «серых баронов», как раз и не были заинтересованы. Печорскому краю сознательно отводилась роль резервуара дешевой сезонной рабочей силы для преуспевающих хуторских хозяйств.
Правительство Эстонии всячески культивировало национальную рознь. Русских, выполнявших по всей стране самые тяжелые и низкооплачиваемые работы, пренебрежительно называли «Петсери-Ванька». Те, по-псковски вспыльчивые, бросались на обидчиков с кулаками и тогда их избивали уже «на законных основаниях».
Обратимся к корреспонденции, обнародованной в 1935 году на страницах либеральной газеты «Вести дня», претендовавшей на роль выразителя интересов русского национального меньшинства в Эстонии: «Довольно оживленно было на «рынке рабов», как в Пе-чорах называют эту ярмарку. Здесь можно было наблюдать любопытные сценки.
К бедно одетой женщине жмется бедно одетая черноглазая девочка лет двенадцати.
- Шестьдесят крон за такую маленькую? - удивляется покупатель, приезжий хуторянин.
- А что же, что маленькая? Она в прошлом году за десятью коровами ходила.
- Хочешь тридцать крон?
- Тридцать? Да мне за нее тридцать пять под Печорами давали, да материи на платье, да два фунта шерсти...»
Репортер «Вестей дня» записал еще несколько аналогичных диалогов, переносящих воображение читателя в отдаленные рабовладельческие времена. В ярмарочные дни весь городок превращался в большой базар. На улицах прямо с подвод продавали муку, мясо, рыбу, битую и живую птицу. А на Псковскую и Юрьевскую улицы приходили те, кто мог предложить свои мозолистые руки. Отцы и матери приводили детей. Наниматели придирчиво осматривали «товар»: щупали мышцы, отбраковывали слабых и малорослых, истово торговались за каждую крону.
В мае 1935 года в Печорах вышел листок «День русского просвещения». В нем увидело свет стихотворение Василия Воронина «Пастушок». С точки зрения строгого ценителя поэзии, оно не заслуживает внимания. Так себе стишки, эпигонское подражание Ивану Саввичу Никитину. Только старые печоряне до сих пор со слезами на глазах вспоминают бесхитростные строки:
Завтра тятенька мой
Рано в город пойдет,    
ТОЛЬКО ВОТ ОН С СОбОЙ     
И меня повезет.
И на рынке меня,      
Как овечку, продаст.    
Он на лето к чужим
Людям в поле отдаст...
О вопиющих нуждах уезда, составляющего значительную часть территории и населения маленькой республики, прекрасно знало правительство. Знало из докладов государственных чиновников, исследований экономистов, знало из газетных корреспонденции, подобных напечатанной в 1930 году в одном из номеров «Русского вестника» под красноречивым заголовком «Печоры. Тяжелый год».
Автор статьи уже в первых ее строках подчеркивал, что экономическое положение печорян неуклонно ухудшается. Одно хозяйственное бедствие сменяется другим. Неурожай 1928 года, когда население осталось без семян и хлеба, взвинтил цены до небывалых размеров. Обсеменение полей и прожиток обошлись населению в солидную пачку векселей с платежами на осень.
Осень оказалась урожайной, - продолжал автор, - но только для населения толку вышло мало: цены на лен и зерно сильно пали, на выкуп взятых весной семян пришлось отдать в 3-4 раза больше. В результате крестьянское хозяйство попало в такое положение, что пришлось оставить мечту о ликвидации задолженности.
Но самый тяжелый удар нанес хозяйству печорян льняной рынок. Лен - самый главный источник оборотных средств в Печорском крае. На лен рассчитаны платежи по векселям, покупка хлеба, приобретение инвентаря и другие хозяйственные расходы. Из года в год увеличивалась запашка под лен в ущерб другим культурам, почему в Печорском крае никогда не было избытка хлеба, даже в самые урожайные годы. Цены же на лен понизились в 1929 году по сравнению с 1928 годом почти вдвое.
Формально население Печорского уезда пользовалось всеми правами граждан Эстонской Республики. Участвовало и в выборах делегатов Государственного собрания. В погоне за голосами избирателей лидеры различных партий затевали между собой полемику, напоминающую перебранку базарных торговок. Ушаты зловонных помоев выливались на головы политических конкурентов с трибун собраний и газетных страниц.
О характере предвыборной борьбы можно получить некоторое представление по такому отрывку из корреспонденции, опубликованной в одном из номеров газеты «Глас народа»: «1-го апреля социалистами в деревне Малы было организовано предвыборное собрание. Народу собралось много - не менее 150 человек... На собрание прибыли и представители Национального Союза - А. Жуков, А. Мельников и С. Сачков с ватагой молодцов под сильными «парами».
Оказалось, что в это же число, только днем, А. Жуковым было организовано на своей квартире собеседование с представителями из деревень... Для укрепления новой дружбы было принесено восемь литров водки, связка баранок и кружок колбасы. Выпивали в сарайчике в походном порядке. Колбасой закусывали вожди, баранками  рядовые.
Напившись живительной влаги и подкрепившись едой, сформированный наспех отряд двинулся против социалистов...»
Большинство печорян равнодушно наблюдало недостойные кривляния беспринципных дельцов и политических марионеток и очень часто отказывало им в своем доверии. Тогда незадачливые парламентарии, еще вчера щедрые на посулы, гневно обрушивались на избирателей.
«Наши русские дурачки распылили свои голоса по эстонским партийным списками и тем самым свое представительство в Государственном собрании свели на нет,» - черным по белому написал в газете «Русский свет» П. Баранин - один из руководителей так называемого «русского национального союза».
Кусочек русской земли, оказавшийся за советским кордоном, подобно магниту, притягивал к себе видных деятелей эмиграции. Они выступали перед местной интеллигенцией с лекциями, ездили по деревням, возмущались политикой дискриминации проводимой эстонским правительством по отношению к русскому национальному меньшинству, впадали в скорбное настроение и, приобщившись таким образом к родной стихии, уезжали обратно.
Порою тосковавшие по родине эмигранты, наведываясь в Печоры, увлекались этнографией, сознательно закрывая глаза на вопросы экономики. Но она властно вторгалась даже в самые безобидные краеведческие наблюдения. Характерный пример тому, прочитанный в декабре 1939 года художником Н. Ясецким, доклад о внешнем виде русской деревни Петсерского края, ее архитектуре и бытовых чертах населения.
Художник подчеркивал, что если внешний облик построек с течением времени меняется, го внутреннее оборудование остается неприкосновенным: все та же горница с огромным сундуком хозяйского добра, большая печь в соседнем помещении и напротив нее стоп. Характер местной природы и труда как бы отражается на внешнем виде населения. Так, рыбак Приозерья - высок, крепок, строен. В хопмистых и земледельческих Щемерицах народ сутулый и т.д.
Затем следовали наблюдения несколько иного порядка. Печорские крестьяне считали, что все болезни происходят от сглазу и лечились у бабок-знахарок. Знатьба (золотуха) и хрянцы (рахит) считались столь же неизбежными для детского возраста, как и корь... Так краеведческие заметки, помимо воли их автора, становились одним из пунктов обвинительного акта против правителей страны, обрекавших жителей угнетенной окраины на прозябание в темноте и невежестве.
Посещал Печоры знаменитый писатель И.А. Бунин. 23 марта 1929 года он напечатал в местной газете «Родина» отрывок из драмы «Семнадцатый год». В нем нашли отражение беспокойные мысли большого человека о прошлом и будущем России, изгнание из которой он тяжело переживал.
Поэт-символист Игорь Северянин обосновался в Эстонии до конца своих дней.
В одном из стихотворений он воспел доброту и душевную чистоту жителей Печорского края.
Каждое лето в Печоры съезжалось много туристов из различных государств Европы и Соединенных Штатов Америки. Они проявляли большой интерес к достопримечательностям Печорского монастыря, древней Изборской крепости. Вечерами иностранные туристы и местные богатей развлекались в ресторане «Черная кошка».
Многие не гнушались такой забавы: горстями бросали в дорожную пыль дешевые конфеты без оберток и наблюдали, как катаются по земле, вырывая друг у друга лакомства, босоногие, оборванные ребятишки.

ДВЕ ЗАОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ С ОБОРОТНЕМ.

На рубеже двадцатых и тридцатых годов чердак дома, в котором квартировала наша семья, притягивал меня, как магнит. Точнее не весь чердак, а только один его угол, заваленный макулатурой. Там и были раскопаны тоненькие тетрадки журнальчика «Бюллетень железнодорожника», заполненные почему-то не служебными инструкциями для путейцев и эксплуатационников, а незрелыми опытами начинающих поэтов и прозаиков. Первый номер 1919 года открывался стихами Игоря Свободина:
С Новым годом, бойцы - коммунары!
С Новым годом, трудящийся люд!
Громче, громче, играйте
Прославляя свободу и труд!
Слава вам, поднимающим молот!
Слава вам, хлеборобы земли!
Слава тем, кто восторжен И МОЛОД,
Слава тем, что в окопы -ушли!..
Далее следовало еще множество. строк, написанных в такой же насильственно приподнятой тональности. Вирши поверхностные и риторические в ту голубую пору жизни показались мне - ученику четвертого класса - чуть ли не гениальными. Выучил их наизусть и декламировал однажды на школьном утреннике.
Новая встреча с «творчеством» Игоря Свободина состоялась летом 1944 года. Теперь он активно сотрудничал в иногда попадавшейся мне на глаза газете «За Родину», издававшейся в оккупированном Пскове на немецкие деньги. Правда, выступал Свободин уже не как поэт, а в амплуа злобного профашистского публициста.
Но тот ли самый? Тот. Правильность моей догадки подтвердил Георгий Бакусов, автор книги «В лесах за Соротью» (Лениздат, 1988), уделивший в ней несколько скупых строк Аркадию Каракатенко «который подписывал свои творения псевдонимом Игорь Свободин. Он настолько угодил «новому порядку», что оккупанты назначили его редактором литературно-художественного журнала «Вольный пахарь», до выпуска которого дело не дошло.
Каракатенко - фамилия не из благозвучных. Поэту она и вовсе не к лицу. Иное дело - Игорь Свободин. От красивого псевдонима перевертыш не отказался и два десятилетия спустя, переключившись на зловонную прозу. Но его писания до чертиков надоели партизанам. Они послали к нему своего курьера с письмом: прекрати безобразие или пеняй на себя. После этого он словно воды в рот набрал. Этот факт приводится в книге Героя Советского Союза Сергунина И.И. «Давали клятву партизаны» ( Лениздат,1987).
Когда-то Каракатенко-Свободин  представлялся мне крупным мерзавцем. Увы, это рядовой оборотень, каких теперь  развелось много.

СТРАНИЦА, ДОПИСАННАЯ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТИЛЕТИЯ.

«...182-я дивизия первой вырвалась к Григоркинским высотам, протянувшимся по берегу Великой, и захватила небольшой плацдарм. Здесь начались долгие и трудные бои...»
Книга (мемуары генерал-полковника В.М, Шатилова «Знамя над рейхстагом») не раскрывала подготовку и проведение этой операции. Где же находятся Григоркинские высоты? Не с них ли перешли мы в наступление 16 июля 1944 года?
Общая протяженность Великой - 427 километров. И всю ее, от истоков до устья, гитлеровцы использовали как естественный рубеж, прикрывающий укрепления северной части «восточного вала» - линии «Пантера». 2-й и 3-й Прибалтийские фронты несколько месяцев вели упорные бои на этом рубеже. В результате тщательных поисков удалось выяснить следующее: в последних числах февраля передовые части 1-й Ударной армии, в состав которой входила 182-я стрелковая дивизия, вышли на реку Великую, еще неширокую и неглубокую в тех местах. С западного берега противник встретил их плотным пулеметным и артиллерийским огнем. Предстояло тщательно разведать систему укреплений врага, всесторонне подготовить прорыв линии «Пантера», Ведь за нею находились дороги, ведущие в Прибалтику.
На участке 182-й стрелковой дивизии противник зарылся в землю на очень выгодных в тактическом отношении высотах, протянувшихся по западному берегу Великой. Возле них стояла небольшая деревня Григоркино. Ее именем стали называть и эту гряду холмов.
Разведка обнаружила восемнадцать особенно прочных бункеров, тщательно замаскированных. Некоторые были врыты в землю под вековыми деревьями и находились как бы под их защитой. Снаряды 76-миллиметровых пушек отскакивали от укреплений, как горох от стены. Бункера не подавали признаков жизни, но не было сомнений в том, что в них находятся мощные огневые точки.
Докладывая на заседании Военного совета фронта, В.М. Шатилов подчеркнул, что не уничтожив бункера заблаговременно, трудно рассчитывать на успех наступления. Характеристика прочности вражеских укреплений была встречена с явным недоверием. На другой день в дивизию прибыла группа офицеров штаба фронта, чтобы проверить правильность доложенного. Выкатили 152-миллиметровую гаубицу. Расчет стрелял хорошо, но даже прямые попадания не причиняли бункерам сколько-нибудь заметного вреда. Комиссия пришла к выводу, что это естественные земляные бугры.
Тогда к орудию встал командующий артиллерией дивизии полковник Добылев. Восьмым снарядом был разворочен накат, и все увидели в бинокли и стереотрубы, что он состоит из десятка рядов прочных бревен. Вот для какой цели разобрали немцы дома и хозяйственные постройки окрестных деревень!
В связи с этим 182-я дивизия получила солидное артиллерийское подкрепление. Для уничтожения каждого бункера было поставлено на прямую наводку по 2-3 тяжелых орудия. Они открыли огонь 30 марта 1944 года, в восемь часов утра, т.е. в тот момент, когда началась артиллерийская подготовка атаки на всем участке прорыва.
Хорошо продуманная система вражеских укреплений на глазах у нашей пехоты превратилась в груды обломков, Подразделения дивизии стремительным рывком форсировали Великую. Пять немецких батарей, захваченных на огневых позициях, были повернуты против недавних хозяев.
Пленные показали, что наше наступление определило немецкое только на один час. Крупные подразделения вражеской пехоты, сосредоточенные на переднем крае, были уничтожены или деморализованы еще до вступления в бой. Полки 182-й дивизии уже в середине дня захватили Григоркинские высоты. Глубина плацдарма достигла четырнадцати километров.
Тут бы и ввести в бой силы второго эшелона. К сожалению, стремительный бросок 182-й дивизии оказался неожиданным не только для немцев, но и для командования 2-го Прибалтийского фронта. Оно считало, что на прорыв укреплений уйдет по крайней мере двое суток, и не торопились подтягивать резервы к переднему краю. Свежие части находились в пятидесяти километрах от реки Великой, и к месту боя могли подойти только к исходу следующего дня.
Между тем сопротивление немцев становилось все более организованным. Вечером 30 марта гитлеровское командование бросило в бой тактические резервы и заставило полки 182-й дивизии перейти к обороне. На следующее утро им пришлось выдерживать натиск стратегических резервов, имевших задачу вернуть Григоркинские высоты, ликвидировать плацдарм.
Начались многодневные оборонительные бои. Дивизия понесла крупные потери в личном составе и технике, но плацдарм удержала. Наступившая апрельская ростепель затруднила действия обеих сторон. Прорыв в Прибалтику удалось осуществить только в июле 1944 года.

Пятнадцать ратных дней.

ЖАРКОЕ ЛЕТО.
.
Отбесилась свинцовыми и снежными вьюгами мокрая зима. Миновала холодная затяжная весна. Огромное солнце рано поутру поднималось над истерзанной псковской землей. Ярко светило и жарко горело. Благодатное лето, вступив в свои права, словно спешило пробудить, погнать в рост все пережившее страшное лихолетье фашистской оккупации, укрыть изумрудными коврами уродливые отметины войны.
Нежно зеленели лиственные леса и обширные куртины кустарников по сырым низинам. Фиолетовые разливы иван-чая полонили бесчисленные пепелища. Буйные травы укоренялись даже на брустверах траншей, сложенных из глубинной безжизненной глины, затягивали рваные раны воронок.
До конца Великой Отечественной войны оставался почти год, но в воздухе уже пахло победой. Завершалось освобождение советской земли от фашистских захватчиков. Ожесточенные сражения гремели в Карелии, Литве, на Западной Украине и в Западной Белоруссии. Появилось Люблинское направление - на территории Польши.
Советское информбюро ежедневно сообщало о сотнях очищенных от врага малых и больших населенных пунктов, крупных потерях неприятеля в живой силе и технике, солидных трофеях; тысячах пленных, среди которых все чаще оказывались гитлеровские генералы, сокрушительных ударах советской авиации по стратегическим объектам противника.
Общая благоприятная ситуация дополнялась действиями западных союзников: 6 июня 1944 года англо-американские войска численностью около 2876000 солдат и офицеров высадились в Нормандии. К исходу дня 12 июня им удалось захватить плацдарм протяженностью 80 километров по фронту и 10-12 километров в глубину. Дальнейшее продвижение замедлилось под ударами гитлеровских войск.
К концу июня союзникам, ценою больших потерь, удалось расширить плацдарм до 100 километров по фронту и 20-40 километров в глубину. Последующими наступательными действиями они захватили города Шербур, Сен-Ло, Кан...
Во второй половине июля 1944 года развернулось наступление объединенных сил союзников под командованием американского генерала Эйзенхаузера на широком фронте. Оно стало важным, но отнюдь не определяющим фактором в военных действиях антигитлеровской коалиции на завершающем этапе сражений против фашистской Германии.
Главным и решающим фронтом 2-й мировой войны и после высадки англо-американских войск в Нормандии, остался советско-германский фронт, где 235 наиболее сильных дивизий вермахта безуспешно пытались задержать мощное наступление Советской Армии. И ни одну из них гитлеровское командование не рискнуло перебросить во Францию, для удержания «атлантического вала». Тем не менее весть об открытии второго фронта, после длительных проволочек со стороны западных союзников, была с удовлетворением встречена советским народом.
22 июля 1944 года американские войска численностью до двух дивизий начали десантные операции на Тихом океане, в западной части острова Гуам, захваченного японскими милитаристами. Английская авиация совершила очередной налет на Берлин. Тактическая авиация союзников бомбила объекты противника в Италии, Югославии, Чехословакии.
На сухопутных фронтах в Северной Африке и Италии, как это явствовало из сообщений штабов верховного командования экспедиционных сил союзников, наступательные операции развертывались вяло: «Части английской 8-й армии, действующие на побережье Адриатического моря, продвинулись на 3-4,5 км». «Части американской 5-й армии закрепились на позициях на южном берегу реки Арно. Передовые части достигли пункта, расположенного менее чем в 6,5 км от Пизы». «Наступая с возвышенности севернее Сен-Андре-сюр-Ори, пехота союзников захватила эту деревню».
В логове фашистского зверя шла кровавая расправа над участниками заговора против Гитлера. 21 июля германское информбюро передало сообщение о казни генерал-полковника Бека. Он был в ряду многих других повешенных и расстрелянных высших офицеров немецко-фашистской армии. Достоянием мировой общественности стал приказ Геринга: «расстреливать на месте офицеров и солдат независимо от их чина, а также гражданских лиц, которые поддерживают заговорщиков».
В Стране восходящего солнца имел место правительственный кризис. Агентство Домей Цусин передало информацию о том, что «генерал Койсо и адмирал Ионаи представили японскому императору состав нового кабинета».
Тревожные для милитаристских заправил дни были днями триумфа Франклина Делано Рузвельта. Специальный корреспондент ТАСС передавал из Чикаго о его новом выдвижении съездом демократической партии на пост президента США на предстоящих выборах. «В течение получаса на съезде происходила манифестация в честь Рузвельта». «Съезд принял избирательную программу, в которой указывается, что первостепенной задачей Соединенных Штатов является борьба совместно с другими Объединенными нациями за победу над врагом и за длительный справедливый мир».
На пост вице-президента США съезд выдвинул сенатора Гарри Трумена. Тогда зловещее имя будущего «крестного отца» атомной бомбы еще не было известно широкой международной общественности.
Постепенно налаживалась жизнь на освобожденных территориях СССР. Восстанавливались промышленные предприятия, железные дороги, колхозы и совхозы. Разворачивалась подготовка к новому учебному году в школах. Впервые вводилось обязательное обучение детей достигших семилетнего возраста. «Только по РСФСР, - говорилось в сообщении ТАСС, опубликованном в газетах 22 июля 1944 года, - будет, по предварительным данным, принято осенью свыше 3 млн. 700 тысяч ребят и потребуется дополнительно около 70 тысяч учителей. На местах уже работают 7-8-месячные курсы по подготовке учителей. В школу будут возвращены тысячи педагогов, работающих не по специальности».

ЛИНИЯ «ПАНТЕРА».

Война между тем не спешила покидать пределы Псковщины. Западные ее районы с севера на юг рассекала линия фронта. За ней укрывались от справедливого возмездия беспощадно битые, утратившие былую спесь, но не потерявшие воли к сопротивлению соединения 16 и 18-й немецко-фашистских армий.
Составная часть «восточного вала», который гитлеровцы начали сооружать после поражения под Курском летом 1943 года, линия «Пантера» проходила по левому берегу реки Нарвы, по западному берегу Чудского и Псковского озер, двойным обводом прикрывала подступы к Пскову и Острову и продолжалась на юг в сторону Идри-цы и Полоцка. Позиция «Пантера» совпадала с границами тылового района группы армий «Север» до наступления войск Ленинградского и Волховского фронтов зимой 1944 года.
Строительство линии «Пантера» началось еще в октябре 1942 года. Общая протяженность ее укреплений составляла тысячу километров. Гитлеровские военные специалисты утверждали, что сокрушить линию «Пантера» невозможно. Не обошлось здесь, конечно, без определенного пропагандистского преувеличения. Нужно было и русских «непреодолимыми» трудностями припугнуть, и своим воякам головы заморочить, уверенности в успехе добавить. И все-таки для подобного рода утверждений имелись и веские основания. Линия «Пантера» действительно представляла собой всесторонне продуманную и осуществленную систему глубоко эшелонированной обороны. Ее многочисленные фортификационные сооружения были настолько умело вписаны в природный ландшафт, что обнаружить их наступающим подразделениям удавалось только тогда, когда они открывали огонь.
Строительство укреплений, на которое ушло несметное количество металла, бетона, кирпича и древесины, велось под руководством умелых фортификаторов из организации Ф. Тодта, подведомственной министерству вооружений и боеприпасов фашистского рейха.
С выходом наших войск к внешнему обводу Псковско-Островского укрепленного района гитлеровцы усилили оборонительный рубеж зарытыми в землю танками. Для действий танков из засад в качестве кочующих огневых точек использовалась система противотанковых рвов, оборудованная специальными площадками для ведения огня. Это делало танки неуязвимыми от стрельбы по ним прямой наводкой и позволяло противнику осуществлять широкий маневр вдоль фронта и в глубину скрытно от наблюдения. Строительство укреплений продолжалось даже в те дни, когда шли летние бои по прорыву этого мощного оборонительного рубежа на участке Псков-Острое-Пушкинские Горы, протяженностью в 175 километров. Корреспондент фронтовой газеты «За Родину» сообщил 21 июля из только что освобожденного Острова: «Наши части, занявшие город,... обнаружили большие запасы проволоки, цемента и готовых блоков бетонированных огневых точек. Работы по укреплению Острова немцы вели до последнего дня».
Одновременно с фортификационными работами шло превращение территории, прилегающей к линии «Пантера», в «мертвую зону». Специально созданные команды фашистских громил грабили и отправляли в Германию еще сохранившиеся материальные ценности, уничтожали памятники культуры, выжигали и взрывали здания, отнимали имущество и скот у населения, а людей отправляли на нацистскую каторгу.
Приказ начальника тылового района группы армий «Север» генерала Бота, изданный по этому поводу 21 сентября 1943 года, гласил: «Эвакуация должна быть проведена немедленно и с использованием всех средств и возможностей... Эвакуируемые используются частично на работах для предприятия «Пантера», частично в оккупированных областях и на территории рейха. Считается, что 50 процентов людей в каждой колонне работоспособны. Дети в возрасте от десяти лет считаются рабочими».
Наряду с драконовскими мерами фашисты не останавливались перед самой гнусной демагогией. В опубликованном 2 ноября 1943 года обращении к населению они призывали всех мирных жителей «эвакуироваться в более безопасные зоны», объясняя это тем, что оккупационные власти не могут в сложившейся обстановке принять на себя «охрану их жизни и имущества».
Советские люди и в этих экстремальных обстоятельствах не проявили покорности. Они как могли саботировали фашистские приказы. Не дремали и партизаны, подпольщики, спецгруппы чекистов Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов. Ответом на новую волну гитлеровского террора стал массовый уход населения в леса, под защиту народных мстителей. На временно оккупированной части Ленинградской области, в состав которой входило тогда большинство районов нынешних Псковской и Новгородской областей, возникло три повстанческих партизанских края.
Массовый характер приняли диверсии. Пушкиногорский завод «Подкрестье» ежедневно поставлял на строительство линии «Пантера» более 10 тысяч штук кирпича. Усилиями группы патриотов, действовавших среди рабочих предприятия, была получена от партизан нужная партия взрывчатки. Взлетели на воздух два локомобиля, графмановская печь, паровой котел, моторы, мастерская со всем оборудованием.
Под ударами партизан переставали существовать лесозаготовительные и лесопильные предприятия, сгорали запасы древесины. Много строительных материалов не доходило до мест назначения: уничтожалось во время лихих партизанских налетов на железнодорожные магистрали. Диверсии совершались и на самой линии «Пантера».Так, поздней осенью 1943 года народные мстители вплотную занялись ликвидацией фашистских саперов, освобождением населения, насильственно согнанного на строительство укреплений, сжиганием завезенного на места оборудования и материалов. Только партизаны 8-й Ленинградской бригады (командир Л.В. Цинченко) уничтожили в те дни 15 дзотов, сняли 30 километров проволочных заграждений и 100 километров связи.
Отряды 3-й партизанской бригады имени Героя Советского Союза А.В. Германа партизанской бригады препятствовали захватчикам в создании укреплений вдоль рек Сороть и Великая, входивших в оборонительную систему «Пантера». В начале января 1944 года народные мстители уничтожили главного руководителя организации Тодта на участке группы армий «Север» Теодора Брауна. Произошло это вблизи Пушкинских Гор. Всего на оборонительных сооружениях «Пантера» партизаны взорвали почти 200 дотов и дзотов, уничтожили сотни километров проволочных заграждений и линий связи.
Тем не менее работы по сооружению укреплений не прекращались. Об этом говорит, в частности, следующий текст донесения Ленинградского штаба партизанского движения члену Военного совета Волховского фронта генералу Т.Ф. Штыкову от 20 октября 1943 года: «Противник, по данным с 1 по 15.10 продолжает интенсивное строительство оборонительных сооружений на рубежах обороны... О больших оборонительных работах по р. Великой свидетельствует выгрузка 7.10 в Острове 4 эшелонов гравия, 1 эшелона цемента, 6 эшелонов круглого леса, 3 экскаваторов и 7 локомобилей. Отмечается прибытие на это строительство военнопленных из Вильно».
В конце февраля 1944 года, когда воины Ленинградского фронта (Волховский фронт директивой Ставки Верховного Главнокомандования от 13 февраля 1944 года был расформирован, как выполнивший возложенную на него задачу, а его войска переданы Ленинградскому фронту) приблизились к великореченскому рубежу, на их пути ощетинились бетонные блиндажи и доты, противотанковые рвы, орудийные гнезда под бронеколпаками, а на болотистых участках заборы с замаскированными пулеметными точками.
10-12 дзотов и 8-10 бронеколпаков приходилось на километр фронта. Все это прикрывалось минными полями, проволочными заграждениями в 4-6 кольев, спиралями «бруно», потаенными колодцами, с заложенной в них взрывчаткой.
Советское командование проявляло закономерный интерес к укреплениям линии «Пантера». Маршал Советского Союза А.И. Еременко, командовавший с апреля 1944 года 2-м Прибалтийским фронтом, писал в мемуарной книге «Годы возмездия 1943-1945»: «Очень важны для нас были схемы построенных и строящихся промежуточных рубежей, хотя бы с очень краткой характеристикой». Такие сведения от советских разведчиков поступали, Пушкиногорская подпольщица Алла Шубина, например, сумела добыть несколько чертежей Островского узлового участка «Пантеры». По подсчетам И.Б. Масолова, приведенным Б документальной книге «Позывные с берегов Великой», 397 подпольных и разведывательных групп действовали здесь в 1943 году.
В непосредственной близости от Пскова создал свою опорную базу оперативный отряд ленинградских чекистов. Они проникли в квартиру одного из руководителей строительства, уничтожили его, а захваченные документы, в том числе схемы псковского укрепленного района, переправили в декабре 1943 года самолетом в штаб Ленинградского фронта.
Линия «Пантера». Почему гитлеровские генералы дали оборонительному рубежу такое зоологическое название? Приверженность к мифологическому, потустороннему, звериному фашистские заправилы демонстрировали каждый раз, когда требовалось закодировать очередной человеконенавистнический план, утвердить геральдический знак и т.п. Однако даже самый плотный словесный туман рассеивается и приходит разгадка потаенного замысла, если удается заглянуть внутрь символа и расшифровать его.
Попытаемся проделать такую работу и мы. Пантера (разновидность леопарда) - хищное животное, обитающее в Африке, Средней, Южной и Юго-Восточной Азии. На добычу выходит с наступлением сумерек. Жертвы подстерегает в засадах или на коротком расстоянии, догоняет сильными прыжками. Не эти ли свойства гибкого мускулистого зверя пленили тех, кто подыскивал название Северо-Западному оборонительному рубежу?
Надежда снова повернуть фортуну лицом к себе еще не была потеряна Гитлером и его окружением и линию «Пантера» они, по всей вероятности, рассматривали как засаду с дальним прицелом, плацдарм для нового хищного прыжка в глубь России.
Косвенное тому подтверждение содержится в приказе командующего 18-й фашистской армией генерал-полковника Линдемана, обращенном к войскам, занявшим рубеж «Пантера»: «Враг своим превосходством вынудил нас к отступлению. Теперь мы достигли линии, на которой на подготовленных позициях устроим решающую оборону. Здесь, где мы стоим, надлежит вновь завоевать славу оружия и показать нашу гордость и стойкость».
В конечном итоге все получилось совсем не так, как приказывал своим солдатам нацистский генерал. И все же для советских наступающих войск линия «Пантера» оказалась орешком более чем крепким.

ВЕСЕННИЕ БОИ.
Вспомним, как развивались военные события на Северо-Западе РСФСР в начале 1944 года. После сокрушительных январских ударов наших войск под Ленинградом и Новгородом соединения группы фашистских армий «Север» откатывались на Запад.13 февраля советская пехота и, поддерживающие ее огнем, артиллерийские части подошли к Пскову с севера и востока. К концу февраля наши соединения, действовавшие южнее, придвинулись к Острову, Новоржеву, Пустошке. А потом пришлось остановиться, окопаться, перейти к активной обороне. Сопротивление противника с ходу преодолеть не удалось. Не дали нужных результатов и наступательные операции, предпринятые в марте и апреле. В военных сводках переход водного рубежа именуется форсированием, преодоление оборонительной линии - прорывом, изгнание врага из укрепленного пункта - штурмом. Для характеристики боев на Псковско-Островском направлении весной 1944 года эти термины оказались малопригодными. Чаще всего приходилось пользоваться негромким и совсем неэстетичным словом «прогрызание». Линия «Пантера» именно прогрызалась. Причем на поиск наиболее уязвимых ее мест ушло более четырех месяцев. О том, как это происходило на практике рассказал генерал С.Н. Борщев, в то время командир 46-й стрелковой дивизии: «Перед нашей дивизией была поставлена задача прорвать оборону противника на фронте Раменье-Волково-Горушка-Родионово-Летнево-Кряково и в дальнейшем выйти на рубеж Дьяково-Стремутка-Зарезница, овладеть железной и шоссейной дорогами Псков-Остров. 1 марта 176-й и 314-й полки дивизии после короткой артиллерийской подготовки перешли в наступление. Преодолевая сильное сопротивление противника, отражая контратаки, они вели бой буквально за каждый метр земли. Населенные пункты Волково, Горушка - Родионово и Летнево переходили по нескольку раз из рук в руки. Днем 2 марта 314-й полк вновь, уже в который раз, овладел деревней Горушка-Родионово, а в час ночи противник превосходящими силами перешел в контратаку и вынудил его отступить.
Я приказал командиру полка подполковнику А.П. Мельникову не терять времени и, пока враг не закрепился, выбить его из дорезки. В 6 часов утра Александр Петрович доложил, что приказ выполнен - Горушка-Родионово снова в наших руках.
За три дня упорных боев части дивизии продвинулись лишь на 10 километров, овладев опорными пунктами Раменье, Горушка-Родионово, Летнево, Сучище, Большая и Малая Лобянки и вышли на рубеж реки Многа - к самому переднему краю сильно укрепленной, глубоко эшелонированной обороны противника, названной им линией «Пантера».
Но развить успех дивизия не смогла».
Соединение С.Н. Борщева было отведено в тыл, где в течение десяти суток, на специально оборудованных учебных полях, воспроизводящих оборону противника, готовилась к новым наступательным боям. Отрабатывалась стремительная, безостановочная атака на глубину 5-7 километров с таким расчетом, чтобы сразу достичь огневых позиций вражеской артиллерии и овладеть ими. Уничтожение оставшегося на первой позиции противника возлагалось на части, наступавшие во втором эшелоне.
И вот новый приказ командования Ленинградского фронта: силами 54-й, 67-й и 42-й армий прорвать вражеский укрепрайон на участке Псков-Остров, разгромить группировку противника и овладеть городом Псковом. В ночь с 30 на 31 марта части 46-й дивизии, действовавшие в составе 110-го стрелкового корпуса 67-й армии, соблюдая тщательную маскировку, вышли на исходные позиции. В 8 часов 20 минут началась одновременно авиационная подготовка атаки. 100 минут артиллерия взламывала оборону, уничтожала живую силу и огневые средства противника, а авиация громила его опорные пункты и резервы. Пехота, не задерживаясь на рубеже атаки, устремилась вслед за огневым валом.
Бои, в ходе которых наши войска действовали умело, решительно и дерзко, продолжались до 9 апреля. Дивизия перерезала железную и шоссейную дороги Псков-Остров на участке Дьяково-Стремутка, вышла на рубеж населенных пунктов Речевицы-Еваново-Данышево-Староселье. Отсюда до реки Великой оставалось около пяти, до Пскова -10 километров, «Но, - резюмирует генерал,- противник на подступах к Пскову сумел создать сильную в инженерном отношении оборону. Требовались тщательная подготовка всех родов войск, дополнительная разведка, большая авиационная и артиллерийская обработка огневой системы. К тому же началась весенняя распутица. Болотистая местность сплошь была залита водой. Раскисли все дороги. Почти прекратился подвоз боеприпасов на передний край».
Еще более скромные результаты были достигнуты 119-м стрелковым корпусом, наступившим в те же дни несколько южнее. Он имел задачу прорвать передний край фашистской обороны и перерезать железнодорожную и шоссейные магистрали в районе станции Черская. 31 марта в 8 часов, после артиллерийской подготовки, продолжавшейся 1 час 10 минут, 285-я стрелковая дивизия, силами 1013-го и 1017-го полков, атаковала противника на участке Алхимово-Трегубово. Первыми поднялись на врага штурмовые батальоны, продвигавшиеся непосредственно за огневым валом. За два часа упорного боя им удалось преодолеть проволочные заграждения, ворваться в первую траншею и частью сил форсировать реку Многа. В ответ гитлеровцы предприняли отчаянные контратаки, поддержанные танками и самоходными орудиями. Бомбоштурмовые удары наносила фашистская авиация. На некоторых участках врагу удалось восстановить положение. В следующие дни дивизия с тяжелыми боями продолжала продвигаться вперед и до 3 апреля вклинилась в оборону противника на 4 километра по всей полосе наступления. На этом бои были приостановлены.
Дерзкий по замыслу «План операции по прорыву псковского укрепленного района и овладения городом Псковом» утвердил командующий 42-й армией генерал-лейтенант В.П. Свиридов. Окружения и последующего уничтожения или пленения группировки противника намечалось достигнуть путем взлома его обороны на узком (4 км.) участке фронта между побережьем Псковского озера и шоссе Псков-Гдов. После разгрома тактической глубины обороны противника в полосе прорыва Молгово, Богданове и выхода на ее фланг, предполагалось развивать наступление с рубежа Абижа, Струково ударом на юго-восток вдоль шоссе по направлению к Пскову. Части, наступавшие на побережье Псковского озера, имели задачу захватить правый берег Великой на рубеже Муромицы, Хотица. Форсировав Великую по еще прочному мартовскому льду в районе впадения в нее реки Каменки, части 42-й армии должны были нанести удар в направлении на юг, отсекая с запада излучину Великой, в которой расположен Псков и находился псковский укрепленный район линии «Пантера». К сожалению, и этот план не удалось осуществить.
В ходе мартовских боев севернее Пскова двадцатилетний сержант, уроженец города Вичуга Ивановской области Илья Коровин повторил подвиг Александра Матросова. Произошло это у деревни Жидилов Бор, где продвижение наших подразделений было задержано пулеметным огнем из дзота. Коровин подполз к огнедышащей амбразуре в критический момент, когда пехота залегла на подступах к дзоту. Изловчившись, Илья метнул гранату. Раздался взрыв и пулемет замолчал. Но стоило нашим солдатам поднять головы, как тут же хлынули на них новые потоки свинца. Тогда отважный воин ринулся вперед и заглушил огневую точку своим телом. Илье Семеновичу Коровину посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Попытки прорвать линию «Пантера» не получили решающего развития ни на одном из участков Псковеко-Островского направления. Военный совет Ленинградского фронта принял решение прекратить дальнейшее наступление.
Приказы и распоряжения командования Ленинградского фронта, связанные с весенними боями 1944 года под Псковом и Островом заслуживают, на наш взгляд, критической оценки. Кроме многочисленных донесений разведки, оно располагало подробными схемами укрепленных районов линии «Пантера». По ним нетрудно было составить достаточно полное представление об этом оборонительном рубеже, заблаговременно уяснив, что прорыв его невозможен без предварительного выполнения тех мероприятий, о которых пишет генерал С.Н. Борцов. Тем не менее недостаточно подготовленные наступательные операции, в ходе которых малые результаты достигались большой кровью, следовали одна за другой. И трудно сказать, стойкость ли обороняющегося противника или наступившая весенняя распутица положили им предел, заставили сосредоточить усилия на всесторонней подготовке к решающим летним сражениям.

СТРЕЖНЕВСКИЙ ПЛАЦДАРМ.

Более значительный успех весной 1944 года был достигнут на соседнем - 2-м Прибалтийском фронте. Герой Советского Союза, генерал-полковник В.М. Шатилов, в ту пору полковник, командир 182-й Дновской стрелковой дивизии в своих мемуарах «Знамя над рейхстагом» написал об этом событии очень кратко:.«... 182-я дивизия первой вырвалась к Григоркинским высотам, протянувшимся по берегу Великой, и захватила небольшой плацдарм. Здесь начались долгие и трудные бои. Наступившая распутица затрудняла действия».
Автору этих строк довелось в 1967 году встретиться с В.М. Шатиловым и записать его подробный рассказ о том, как был захвачен плацдарм, нанесенный на оперативные карты Генерального штаба и вошедший в историю Великой Отечественной войны под названием Стрежневского;
- В последних числах февраля 1944 года передовые части 1-й Ударной армии, в составе которой находилась и 182-ая Дновская стрелковая дивизия, подошли к восточному берегу реки Великой. С противоположной стороны реки противник встретил нас плотным артиллерийским и пулеметным огнем. Переправу организовать не удалось. Прорыв линии «Пантера» (мы знали, что встретились именно с этим оборонительным рубежом противника) предстояло готовить тщательно и всесторонне. Но весна торопила. Торопило и командование фронта, обеспечившее дивизию хорошо обученным пополнением, техникой, вооружением, боеприпасами.
Разведка установила: на участке 182-й дивизии противник зарылся в землю на выгодных в тактическом отношении высотах. По имени одной из ближайших деревень мы стали называть их Григоркинскими. Наблюдатели артиллерийского полка дивизии «засекли» восемнадцать особенно прочных дотов, тщательно замаскированных с учетом особенностей окружающего ландшафта. Некоторые из них были врыты в землю под вековыми деревьями.
Докладывая на заседании Военного совета 2-го Прибалтийского фронта, я подчеркнул, что не уничтожив заблаговременно эти доты, трудно рассчитывать на успех. Однако рассказ об их прочности большинство участников заседания восприняло с явным недоверием. В их глазах я читал примерно следующее: «Преувеличивает трудности Шатилов, хочет таким путем себе побольше техники и средств усиления для своего соединения выбить». К такому же мнению склонялся, видимо, и член Военного Совета фронта генерал-лейтенант Н.А. Булганин. Тем не менее во время перерыва он пригласил меня к себе и попросил нанести месторасположение укреплений на карту.
На следующий день в дивизию прибыла группа офицеров штаба фронта. Им было поручено на месте установить достоверность доложенных мною данных. Наши артиллеристы выкатили на прямую наводку 122-миллиметровую пушку. Расчет стрелял метко, но даже прямые попадания снарядов не причиняли сколько-нибудь заметного урона вражеским дотам. Комиссия уже готова была сделать вывод: то, что Шатилов пытается выдать за земляные укрепления всего лишь земляные бугры, которых особенно много встречается на пересеченной местности. Тогда к орудию встал сам командующий артиллерией дивизии полковник Добылев. Восьмым снарядом он разворотил накат одного дота, и все увидели в бинокли и стереотрубы, что он состоит из нескольких рядов толстых бревен, прослоенных землей и щебнем.
В результате 182-я дивизия получила солидное артиллерийское подкрепление, что позволило для уничтожения каждого дота вывести на прямую наводку по два-три тяжелых орудия. Они открыли огонь 26 марта 1944 года в 7 часов 45 минут, когда началась артиллерийская подготовка атаки на всем участке прорыва Глыжино, Кузовиха. Хорошо продуманная система вражеских укреплений на глазах у восхищенной пехоты превратилась в груды обломков. Полки дивизии стремительным рывком по льду преодолели неширокую, в этом месте Великую и уничтожили недобитых гитлеровцев в траншеях. Пять фашистских батарей, захваченных на огневых позициях с полным комплектом боеприпасов, были повернуты против неприятеля. Как показали взятые в этой схватке пленные, наш удар на один час опередил назначенную на тот же день контратаку гитлеровцев. Крупные подразделения фашисткой пехоты, сосредоточенные в траншеях и укрытиях близ переднего края, попали под огонь советской артиллерии и понесли большие потери.
К середине дня 182-я Дновская стрелковая дивизия закрепилась на западном берегу Великой. К вечеру гитлеровское командование сосредоточило силы для контрудара и бросило их в бой. Безуспешно. Попытки отбить Пригорки некие высоты продолжались 27 марта и в последующие дни. Противник применял танки, авиацию, вел массированный артиллерийский огонь. Мы несли серьезные потери, но плацдарм дивизия удержала. Воины соединения проявили стойкость, мужество, готовность к самопожертвованию, героизм. Начальник политотдела дивизии подполкоаник Хромов докладывал в те дни политуправлению армии: «При форсировании реки наступающие подразделения были встречены пулеметным огнем двух дзотов. Коммунист, наводчик младший сержант Кураев выдвинул орудие на прямую наводку и уничтожил две огневые точки, обеспечив роте успешное форсирование реки. 27 марта противник предпринял контратаку численностью до сотни человек, пытаясь выбить наши подразделения с захваченных рубежей. Коммунист Кураев, несмотря на сильный пулеметный огонь врага, в упор расстреливал наступающего противника. Будучи раненым, Кураев не покинул орудия до обеспечения выполнения боевой задачи».
В 435-м стрелковом полку каждый второй комсомолец за бои на плацдарме стал кавалером государственной награды. Прибывший в полк незадолго перед боями сержант Сухарев быстро приобрел авторитет среди бойцов и стал комсоргом роты. Когда утром 27 марта был дан сигнал атаки, Сухарев поднялся первым и увлек за собой товарищей. Бойцы из его отделения первыми в роте достигли проволочного заграждения, быстро проделали проходы и под сильным огнем противника, не потеряв ни одного человека, выбили немцев из окопов. За эти бои Сухарев награжден орденом Красной Звезды. Бок о бок воевали на плацдарме представители многих национальностей. В 578 стрелковом полку все знали туркмена комсомольца Язы Сайджанова. Со своим пулеметом он находился в первых рядах наступающих. Его товарищ по расчету выбыл по ранению. Язы продолжал действовать за двоих. Когда наши бойцы достигли траншеи, из нее выскочило несколько вражеских автоматчиков - всех их скосила меткая очередь Сайджанова. 30 марта фашисты вновь приняли ожесточенную контратаку. Сайджанов притаился в тщательно замаскированной ячейке. Свыше двухсот гитлеровцев во весь рост приближались к нашим подразделениям. Когда они подошли близко, пулеметчик метким прицельным огнем обратил врагов в бегство. Подвиг его отмечен орденом Славы третьей степени.
Батальон под командованием капитана П.И. Романова форсировал реку Великую у деревни Глыжино и захватил сильно укрепленный опорный пункт. Гитлеровцы предприняли несколько попыток вернуть утраченное. Советские воины сдерживали натиск. К исходу дня в батальоне оставалось только тридцать человек, а враг концентрировал силы для новой контратаки. На сей раз при поддержке танков Романов перенес свой командный пункт в первую траншею, лично поставил задачу каждому бойцу, сам залег у пулемета. Когда гитлеровцы поднялись в контратаку, солдаты, выполняя указание комбата, затаились на дне траншеи, без выстрела пропустили через оборону танки. Романов знал, что делал: за бугром их ждала встреча с нашими артиллеристами, расстрелявшими вражеские бронированные машины в упор. А пехотинцы вернулись в свои ячейки и ударили по следовавшим за танками автоматчикам. Понеся большие потери, фашистские подразделения вернулись на исходные позиции.
Дновская стрелковая дивизия вела боевые действия в составе группировки войск 1-й Ударной и 22-й армий. Операция эта тщательно готовилась. Наступлению пехоты предшествовала артиллерийская подготовка, продолжавшаяся 1 час 20 минут. Но успех был достигнут только на участке Стрежневского плацдарма, простиравшегося на восемь километров по фронту и два-четыре километра в глубину. 27 марта на плацдарм, подвергавшийся непрерывным контратакам противника (подразделение офицера Джамбулатова отбивало натиск фашистов двадцать восемь раз), были переправлены советские танки. Поскольку толщина льда не превышала 20-25 сантиметров и тяжести «Т-34» выдержать не могла, саперы под огнем артиллерии и минометов противника перевезли их на западный берег реки Великой на паромах. Лед для этого пришлось взорвать, и его плавающие обломки очень мешали передвижению. Бои на Стрежневском плацдарме продолжались с нарастающим ожесточением. Рядом с 128-й Дновской сражались 33-я Холмская Краснознаменная дивизия и другие соединения. Крошечная территория просматривалась и простреливалась врагом во всех направлениях. Казалось, каждый фашистский снаряд, каждая пуля достигают цели.
Бои за Стрежневский плацдарм и сохранение переправы через Великую, развертывались как на земле, так и в воздухе. Вот свидетельство Е. Полушкина, в то время командира взвода 589-го легкого артиллерийского полка 27-й артиллерийской дивизии резерва ВГК, оказывавшей огневую поддержку пехотинцам, закрепившимся на клочке заречной территории: «По сей день в моих глазах стоит картина воздушной карусели над переправой, где в несколько ярусов кружились фашистские самолеты и наши. Иногда от этой круговерти отрывался самолет и, дымя все гуще и гуще, тянул в сторону, а мы, затаив дыхание, пытались распознать, кто это - немец или наш. Но чаще самолеты взрывались прямо на месте боя или падали в районе переправы. Да и не всегда могли мы следить за воздушным боем - самим надо было стрелять, помогать нашим стрелкам удерживать плацдарм. Стрельба от нас требовалась снайперская, ни одного снаряда мы не могли позволить себе выбросить впустую, т.к. снарядов у нас было предельно мало из-за весенней распутицы и полного бездорожья.
Фронтовые склады находились на станции Сущево. В район Новоржева боеприпасы и продукты еще, видимо, как-то удавалось подбрасывать автомашинами, а дальше все несли на руках. Ежедневно половина личного состава батареи уходила со старшиной к дороге за 25-30 километров, а вечером возвращались, неся через плечо связанные веревкой унитарные патроны к нашим 76 мм пушкам или туго набитые вещмешки с сухарями, концентратами. Норма выдачи продуктов была доведена до минимума».
Деревню Печане оборонял стрелковый батальон 33-й дивизии, которым командовал офицер В.П. Шолмов. Бойцы называли его «наш Александр Невский». Основанием для такого лестного прозвища явилось не только внешнее сходство капитана с легендарным полководцем, но и его высокие командирские качества, подтвержденные и орденом Александра Невского на груди.
Особенно памятна участникам боев на плацдарме Чертова Гора. Не было и нет такой деревни в Пушкиногорском районе Псковской области. Поросшую хвойным мелколесьем высоту на берегу озера Стречно нарекли таким именем советские солдаты. Невозможно представить себе как они удержали песчаную возвышенность, где воронка соприкасалась с воронкой, а вместо деревьев торчали из земли обгорелые палки. Теперь здесь возвышается напоминающая штык русской трехлинейки стела. Рядом с ней на большой мемориальной доске эпитафия, завершающаяся словами: «Вы участи легкой себе не искали, вы смертными были, бессмертными стали».
...В первой половине апреля 1944 года на Стрежневском плацдарме сосредоточились соединения и части усиления 10-й Гвардейской армии. Ее бывший командующий генерал армии М.И. Казаков в своих мемуарах «Над картой былых сражений» вспоминает о тех днях с нескрываемым раздражением: «Гитлеровцы взяли плацдарм под пристальное наблюдение. Особенно со стороны старой крепости Воронич. В штабе же нашего фронта плацдарм явно переоценили. Несмотря на то, что размеры его не выходили за тактические рамки, у нас началась разработка плана новой операции именно с этого «пятачка».
А дело намечалось крупное: в ходе новой операции 2-му Прибалтийскому фронту во взаимодействии с левым крылом Ленинградского фронта надлежало разгромить островскую группировку врага. В дальнейшем 10-я Гвардейская армия должна была наступать на Валгу и овладеть железной дорогой Рига-Остров».
Рассказывая далее о предшествовавших сражению рекогнасцировках, М.И. Казаков пишет, что с наблюдательного пункта в деревне Кашино перед ним впервые открылись пушкинские места: «По своей красоте они изумительны. Но мы их рассматривали тогда лишь с военной точки зрения. Наше внимание сразу приковала важная топографическая деталь: на картах масштаба 200.000 и 100.000 горизонталь у надписи «Пушкинские Горы» была отмечена цифрой «160». На этой же горизонтали лежали и Воронич и Михайловское, а рубеж, занятый 1-й Ударной армией, не поднимался выше отметки 60-80.
Оборону врага хорошо маскировали большие хвойные леса. Нас же он видел как на ладони. С занятых немцами высот просматривались не только боевые порядки наших передовых чэстей, но и вторые эшелоны, даже тылы, местами на 20-30 километров.
При всем том в районе Пушкинских Гор гитлеровцы располагали крупной артиллерийской группировкой.
Дальнейшее более углубленное изучение плацдарма и подходов к нему окончательно убедило меня, что он не годится для большого наступления».
По настоянию командующего фронтом генерала армии М. М. Попова, дивизии 10-й Гвардейской армии развернулись для наступления на Стрежневском плацдарме. Противник, наблюдавший ход этого развертывания, в момент нашей артиллерийской подготовки обрушил огонь своих орудий по сосредоточениям советских войск и нанес им настолько ощутимые потери, что некоторые подразделения пришлось заменять еще на исходном положении. Случилось такое еще и потому, что контрбатарейная группа фронта не сумела подавить артиллерию врага. Общее продвижение войск 10-й Гвардейской армии в первый день наступления составило три-четыре километра. Только 30-я Гвардейская стрелковая дивизия вклинилась в оборону врага на пять километров. В последующие дни дела пошли еще хуже.
«Наши попытки развить успех, - с горечью резюмирует генерал М.И. Казаков, - продолжались еще с неделю, но существенных результатов не дали. 18 апреля Ставка Верховного Главнокомандования через своего представителя Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко распорядилась: наступление прекратить и перейти к жестокой обороне».
М.И. Казаков пишет далее, что операции 2-го Прибалтийского фронта весной 1944 года одна за другой готовились торопливо и походили больше на отдельные рывки, а не на строго продуманные, связанные одно с другим оперативные мероприятия. В результате в месте выхода на коммуникации врага войска фронта делали только неглубокие вмятины в его обороне. Этим, видимо, и было вызвано решение Государственного комитета Обороны о смене командования фронтом. Новым командующим был назначен генерал армии А.А. Еременко, членом Военного совета фронта генерал-лейтенант В.Н. Богаткин.
Советские войска удерживали Стрежневский плацдарм около четырех месяцев. Он, как заноза, вонзился в линию «Пантера», словно выжидая своего часа. И этот час пробил.

ТРЕТИЙ ПРИБАЛТИЙСКИЙ ФРОНТ.

Предложение о расформировании Волховского фронта в феврале 1944 года, - отмечает генерал армии С.М. Штеменко в книге воспоминаний «Генеральный штаб в годы войны», - исходило от командующего Ленинградским фронтом генерала Л.А. Говорова: «Он считал, что в интересах единства управления войсками на Псковском направлении вся полоса Волховского фронта должна быть передана ему. Ставка с ним согласилась. Но как оказалось впоследствии, это было ошибкой. Боевая действительность потребовала на этом же примерно участке создать 3-й Прибалтийский фронт».
Весь ход тяжелых весенних боев показал, что Псковско-Островский укрепленный участок занимал особое место в комплексе укреплений линии «Пантера». Расположенная здесь группировка противника образовала, по существу, три оперативных направления: к северу - на Тарту, Алуксне, Валгу и к западу - на Алуксне, Цесис, Ригу. Обстановка диктовала необходимость противопоставить врагу самостоятельное фронтовое объединение.
Прибалтийский фронт, которому' предстояло осуществить разгром Псковско-Островской группировки фашистских войск, освободить Псков и Остров, прикрытые двойными, сильными оборонительными обводами, а затем перенести боевые действия на территорию Латвии и Эстонии, был создан директивой Ставки от 18 апреля
1944 года.
Больших перспектив новый фронт не имел: в четырехстах километрах от него простиралось Балтийское море. Но и в пределах такой дальности действий ему предстояло решать весьма значительные оперативные задачи. В то же время командование Ленинградского фронта получало возможность сосредоточиться на районе Нарвы и на Выборгском направлении, где уже планировалась совместная с Карельским фронтом операция по разгрому финских войск.
Управление 3-го Прибалтийского фронта сформировалось на базе управления 20-й армии. На пост командующего фронтом получил назначение человек легендарной биографии, генерал-полковник И.И. Масленников. Он родился в 1900 году и уже в семнадцать лет участвовал в разоружении жандармов. В период Гражданской войны, занимаясь ликвидацией белоказачьего мятежа в Астрахани, сражался под знаменем В.И. Чапаева, командовал кавалерийским полком и бригадой в боях с войсками Врангеля в степях Кубани и пригорьях Кавказа, был девять раз ранен.
С наступлением мирных дней для И.И. Масленникова началась беспокойная и опасная пограничная служба. Проходила она в безводных пустынях Каракума и Кизилкума, в постоянных стычках с бандами басмачей. Молодого командира отличали личная отвага, несгибаемая воля, крепкая политическая закалка. Он находил время для учебы: Среднеазиатский Коммунистический университет и Военную академию имени М.В. Фрунзе закончил заочно.
Закономерен рост И.И. Масленникова как военачальника. В предвоенные годы он командовал войсками НКВД Белорусского округа, был заместителем наркома внутренних дел СССР. Командовал 29-й армией, вступившей в сражения в первые дни Великой Отечественной войны.
Летом 1942 года И.И. Масленников командовал Северной группой войск Закавказского фронта, а в 1943 году Северо-Кавказским фронтом. Он являлся одним из организаторов обороны Кавказа, а в дальнейшем - стремительного наступления, в ходе которого была освобождена обширная территория от Орджоникидзе-Моздока до Азовского моря. Позднее И.И. Масленников назначался заместителем командующего Волховским, Юго-Западным, 3-м Украинским фронтами, командующим 3-й Гвардейской армией, форсирующей Днепр, командующим 42-й армией, заместителем командующего Ленинградским фронтом. Войска под командованием И.И. Масленникова участвовали в Смоленском сражении, в Московской битве, в битвах за Кавказ и Днепр, в Ленинградско-Новгородской операми. Военачальник, отличавшийся личным бесстрашием, И.И. Масленников проводил много времени в войсках. За период Великой Отечественной войны он был ранен еще четыре раза, причем дважды тяжело.
Многоопытными, проверенными в боях военачальниками были также член Военного совета фронта генерал М.В. Рудаков, начальник штаба генерал В.Р. Вашкевич, командующий артиллерией генерал С.А. Краснопевцев, командующий 14-й воздушной армией Герой Советского Союза генерал И.Т. Журавлев, командующие общевойсковыми армиями, командиры корпусов и дивизий, командиры штаба фронта.
Для успешного разгрома Псковско-Островской группировки противника создавались все необходимые предпосылки. В состав 3-го Прибалтийского фронта бы ли включены 42-я, 54-я, 67-я, 14-я воздушная, а в дальнейшем и 1-я Ударная армии. Все они доукомплектовывались обученными солдатами и офицерами, оснащались соответствующей боевой техникой и вооружением, обеспечивались необходимым количеством боеприпасов. Командование 3-го Прибалтийского фронта и входивших в него объединений и соединений располагало разведывательными данными о характере укреплений линии «Пантера», намерениях гитлеровского командования, морально-политическом состоянии солдат и офицеров противостоящих гитлеровских войск. Оно имело достаточно времени для тщательной, с учетом всех факторов, разработки плана наступательной операции.
В начале июля 1944 года командование 3-го Прибалтийского фронта прибыло в Ставку для обсуждения и завершения разработки Псковско-Островской наступательной операции, О том, как это происходило, бывший член Военного совета фронта генерал М.В. Рудаков рассказал в беседе с журналистом, опубликованной в № 42 журнала «Огонек» за 1974 год: «Задача эта была сложной. Здешняя местность -леса, озера, болота, реки - очень удобна для ведения долговременной обороны. Наступающим трудно маневрировать своими войсками, трудно вводить в прорыв главный ударный кулак - механизированные части. К тому же еще до прихода ко второй полосе обороны «Пантеры» мы должны были израсходовать не мало сил на прорыв первой линии обороны и форсирование реки Великой. Другими словами, если бы мы пошли напролом, в тяжелых боях наши наступательные возможности могли иссякнуть задолго до решения основной задачи.
И тогда Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин спросил нет ли у нас какого-нибудь плацдарма на западном берегу Великой, чтобы использовать его для сосредоточения сил и удара непосредственно по «Пантере». Заместитель начальника Генерального штаба А.И. Антонов сказал, что такой плацдарм есть у 1-й Ударной армии 2-го Прибалтийского фронта. Верховный предложил передать нашему фронту и этот плацдарм, и саму армию.
Два дня ушло на разработку плана Псковско-Островской операции. 5 июля ее обсудили, и утвердили в Ставке. И мы - командующий фронтом генерал-полковник И.И. Масленников, начальник оперативного Управления генерал-майор С.С. Броневский и я - выехали к себе, в район Порхова, чтобы на месте готовить войска фронта к наступлению».
Легкой победы не ожидалось. Гитлеровцы знали, что готовится наступление советских войск, и были настроены на отчаянное сопротивление. Для ведения боев оборонительного характера они располагали достаточными силами. Из 38 дивизий группы армий «Север», действовавших, в то время в Прибалтике, непосредственно в полосе 3-го Прибалтийского фронта оборонялось 12. Группировка располагала 1000 орудий полевой артиллерии, имела до 300 танков, поддерживалась авиацией. Фашисты были отлично вооружены и располагали преимуществом маневра по внутренним операционным линиям - развитой железнодорожной сетью и шоссе на территории прибалтийских республик. В нашем же тылу находилась дотла разоренная земля с приведенными в негодность транспортными магистралями.

ПОДГОТОВКА.

Ставка Верховного Главнокомандования сочла необходимым командировать на 3-й Прибалтийский фронт своих представителей: первого заместителя начальника Генерального штаба генерал-полковника С.М.Штеменко, начальника Главного артиллерийского управления маршала артиллерии Н.Д. Яковлева, первого заместителя командующего ВВС маршала авиации Г.А. Ворожейкина. Они прибыли на командный пункт фронта в конце первой декады июля 1944 года и, после детального обсуждения обстановки, выехали в войска. В первую очередь в те, которым предстояло наносить главный удар.
Ближайшая задача Псковско-Островской операции имела в глубину до 120 километров и ограничивалась выходом советских войск на рубеж Остров, Лыэпна, Гульбене. Ее намечалось выполнить в два этапа. Сначала силами 1 -и Ударной армии под командованием генерал-лейтенанта Н.Д. Захватаева и 54-й армии под командованием генерал-лейтенанта С.В. Рогинского, наносилось поражение войскам противника перед Стрежневским плацдармом к югу от Острова (главный удар с плацдарма смежными флангами обеих армий в направлении Курово, Аугшпилс, Малупе). На втором этапе в дело вступала 67-я армия генерал-лейтенанта В.З. Романовского. Используя успех на главном направлении, она должна была разгромить вражеские войска, оборонявшиеся непосредственно в районе Острова.
Последующей задачей фронта являлось наступление в направлении на Выру. В то же время одна дивизия правого фланга 67-й армии в обход Пскова с юго-запада и 42-я армия генерал-лейтенанта В.П. Свиридова, действовавшая фронтально, не позднее 28-29 июля должны были овладеть Псковом. В дальнейшем с рубежа Псков, Выру, Дзени предполагалось наступать в направлении Тарту или Пярну.
«Дольше всего мы работали, пожалуй, на Стрежневском плацдарме на западном берегу реки Великой, - вспоминает С.М. Штеменко в книге «Генеральный штаб в годы войны», - ...Мал, конечно, но другого не существовало. С различных точек пытались заглянуть отсюда в расположение противника, но немногое разглядели: лес отлично скрывал передний край неприятельской обороны. Еще хуже просматривалась ее глубина.
На плацдарме у нас тоже имелись лесные маски, и это позволяло хоть и тесно, но скрытно разместить здесь войска по крайней мере двух корпусов».
Остальные войска 1-й Ударной и 54-й армий располагались на восточном берегу Великой, готовые в любой момент к действиям на плацдарме. Нетрудно заметить, что оценка Стрежневского плацдарма генералом С.М. Штеменко, совпадая во многих деталях с оценкой генерала М.И. Казакова, приведенной выше, отрицает ее в главном. Представители Ставки, командование 3-го Прибалтийского фронта считали, что плацдарм имеет не только тактическое, но и стратегическое значение и главный удар по врагу следует наносить именно отсюда.
В подготовительный период операции проводилась большая перегруппировка войск с целью сосредоточить силы и средства на Стрежневском плацдарме. Для того, чтобы скрыть от противника действительное направление готовящегося удара, с 5 по 20 июня демонстрировалось ложное сосредоточение девяти дивизий восточнее Острова, а с 23 по 28 июня здесь была проведена частная наступательная операция. К этому направлению удалось привлечь внимание противника. В результате перегруппировки и решительного сосредоточения сил и средств на направлении главного удара (на участке 56 километров) войска фронта к началу операции превосходили противника в живой силе - в 3,7, в орудиях и минометах - в 3,1, в танках и самоходных артиллерийских установках (САУ) - в 11 раз.
3-й Прибалтийский фронт готовился перейти в наступление при благоприятно складывающихся обстоятельствах. К тому времени вовсю развернулись боевые действия войск 2-го Прибалтийского фронта. 3-я Ударная армия прорвала линию «Пантера» и 12 июля 1944 года овладела важным узлом шоссейных и железных дорог - Идрицей. 15 июля фашистов вышибли из Опочки, 17 - из Себежа. Фронт, сражавшийся южнее 3-го Прибалтийского, успешно выполнял поставленные перед ним задачи.
В те дни неутомимо работали разведчики: показания захваченных ими контрольных пленных позволяли советскому командованию уточнять обстановку в стане врага. Едва спускались на землю сумерки (июльская ночь на Псковщине коротка) на передний край уходили саперы. Ощупью, шестым чувством, отыскивали они взрывные устройства противника. Миноискатели помогали плохо - слишком густой была металлическая начинка земли. Через минные поля прокладывались и безопасные дороги для танков и пехоты.
Средствами авиации обрабатывались тыловые коммуникации противника. Перед 4-м гвардейским бомбардировочным полком 28-й авиадивизии стояла задача: разрушить узловую станцию Яунтлаутале, расположенную юго-западнее города Острова, не допустив тем самым угона подвижного состава, вывозки боевой техники и трофеев на запад. Удары по станции наносились в течение шести дней.
Успех предстоящей операции во многом решался и на тех дорогах, по которым двигались к линии фронта пополнение, военная техника, боеприпасы, снаряжение, продовольствие. Эти дороги оставляли желать лучшего. Сдержанный в проявлениях эмоций генерал С.М. Штеменко даже задним числом пишет о них почти с содроганием: «В сухую погоду над ними висело непроницаемое облако какой-то особенно тонкой лесной пыли пополам с мошкарой, вылезавшей из зеленых чащоб и немилосердно кусавшей все живое. А во время дождей они зияли страшными рытвинами и ямами, заполненными водой. Надрывно урча и раскачиваясь, лавировали между ухабами забрызганные грузовики. Колонны ползли со скоростью черепахи, часто останавливались. Водители, выскочив из кабины, совали под колеса длинные слеги и только им одним известными способами все-таки вызволяли грузы из беды».
Благодаря самоотверженному труду шоферов и дорожников арсеналы фронта непрерывно пополнялись. Части, сосредоточенные для проведения наступательной операции, бесперебойно снабжались всем необходимым: «Там, где автомобиль совсем не мог двигаться, выручал гужевой транспорт. Невероятной выносливости лошаденки тащили повозки, а невозмутимые повозочные на остановках первым делом накашивали им травы, извлекая из-под сиденья всегда готовые для этого косы. О лошадях они заботились больше, чем о самих
себе».
Первостепенное значение придавалось политическому обеспечению операции. Дивизиям 1-й Ударной и 54-й армий предстояло освободить заповедные места, связанные с памятью о русском национальном гении; Михайловское, Тригорское, Петровское, Воронич, Пушкинскиие Горы... В беседах с солдатами политработники разъясняли роль и значение этих священных для каждого советского человека пределов в истории русской и мировой культуры, с гневом рассказывали о варварском разграблении музейных сокровищ фашистскими мародерами, разрушенных ими мемориальных зданиях и памятниках древнего зодчества. Крупнейшие литературоведы-пушкинисты Д.Д. Благой и Н.К. Гудзий выступали перед воинами-освободителями с лекциями о творчестве А.С. Пушкина, с особой силой оттеняя патриотическую направленность бессмертных произведений великого поэта. Листовка, распространенная среди советских солдат политуправлением 54-й армии заслуживает быть воспроизведенной полностью:
«Немцы надругались над памятью великого гения нашей литературы. Доходят вести, что в своей злобной ненависти ко всему русскому они разоряют, грабят и оскверняют священные для нас пушкинские места. Так они делали повсюду: в Ясной Поляне с усадьбой Льва Толстого, в Клину с домом Чайковского, в Тихвине с домом композитора Н.А. Римского-Корсакова, в Старой Руссе, где жил Ф.М. Достоевский.
Все эти города уже возвращены нашей Родине. Очередь - за пушкинскими местами.
Пушкин! Какому русскому человеку не дорого это имя! На нем воспитывались и его любили поколения лучших наших людей, наши деды и наши отцы, мы сами и наши дети.
Пламенный патриот Пушкин верил в наш народ, в его силу и отвагу, в то, что из любой беды он выйдет и любого врага одолеет. В сознании силы и могущества нашего народа поэт горделиво восклицал:
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
Так высылайте ж нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России
Среди нечуждых им гробов!
Вперед же, воины нашего соединения! Много немецких мерзавцев уложили уже мы .«в полях России среди нечуждых им гробов». Продолжим наше святое солдатское дело здесь, в местах, овеянных гением великого поэта. Отомстим немецко-фашистским варварам, надругавшимся над памятью Пушкина!
Не может больше наша национальная святыня - могила Пушкина - находиться в поганых немецких руках!
Вернем Родине пушкинские места - и пойдем дальше на запад, на полный разгром и уничтожение врага, посягнувшего на жизнь и свободу нашего народа».
Организаторская работа по подготовке операции завершалась. После того, как представители Ставки вместе с Военным советом фронта провели полный творческий цикл проигрывания всех возможных вариантов развития боевых действий на топографических картах и макетах местности, они еще раз объехали армии и корпуса, на местах отрабатывая их задачи в наступлении. 16 июля 1944 года на рассвете при сильной артиллерийской поддержке была предпринята разведка боем. В полосе 1-й Ударной армии атака увенчалась успехом. Разведчики ворвались в немецкие траншеи и после короткого боя овладели деревней Чашки, закрепились в ней. Командарм направил в помощь им дополнительные силы, но продвинуться вглубь фашистской обороны не удалось. На других участках разведка боем реальных результатов не дала. Гитлеровские подразделения оборонялись упорно.
В ночь с 16 на 17 июля представители Ставки, вместе с командующим фронтом, отправились на наблюдательный пункт 1-й Ударной армии, находившийся на Стрежневском плацдарме. «Реку Великую, - вспоминает С. М. Штеменко,- пересекли еще затемно. Нужно было поторапливаться: утро ожидалось погожее и во всех отношениях жаркое». Армейский НП находился на небольшой высоте и представлял собой систему глубоких траншей, перекрытых накатом толстых бревен. Здесь прибывших встретил командующий 1-й Ударной армией сорокашестилетний генерал-лейтенант Н.Д. Захватаев. Человек сурового солдатского облика, с глубокими продольными морщинами на лице.
Никанор Дмитриевич Захватаев связал свою судьбу с Красной Армией в 1918 году и первую боевую закалку получил еще на Гражданской войне. В период между большими войнами упорно совершенствовался как военачальник. Окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе и Генерального штаба. Был оставлен в Военной академии Генерального штаба старшим преподавателем тактики. Всю Великую Отечественную войну Н.Д. Захватаев провел на фронтах: Юго-Западном, Северо-Западном, 2-м и 3-м Прибалтийских. Служил во фронтовом и армейских штабах, командовал корпусами и армиями. Имел много боевых наград и в их числе полководческие: ордена Суворова 1 степени, Кутузова I и II степени. В 1945 году, после штурма Вены, Н.Д. Захватаев, уже как командующий 4-й Гвардейской армии, был удостоен звания Героя Советского Союза.
Те, кому довелось близко знать Н.Д. Захватаева, утверждают: в его напористом характере, который отразился и на полководческом почерке, было что-то от фамилии. Не случайно же она досталась его крестьянским предкам. Не случайно и сам он любил повторять шутейную поговорку: «Мы, вятские, - ребята хватские». Теперь армии, под командованием нацеленного на непременную победу генерала, предстояло положить начало Псковско-Остро веко и наступательной операции.
... Последние часы и минуты перед наступлением. Генералу С.М. Штеменко довелось переживать их неоднократно. На страницах книги «Генеральный штаб в годы войны», посвященных Псковско-Островской операции, он со знанием дела воспроизводит сопутствующую этому волнующему обстоятельству обстановку: «... Люди, собравшиеся на НП, заметно напряжены. Переговариваются вполголоса, будто боятся нарушить торжественность момента. Все давно налажено, настроено. И все-таки каждый еще и еще раз что-то проверяет, что-то уточняет. Операторы колдуют над картами. Связисты склонились над своей аппаратурой. Понятное чувство нетерпения заставляет то одного, то другого посматривать в ночную темень, в сторону противника...»

ГЛАВНЫЙ УДАР.

Сражение, начавшееся утром 17 июля 1944 года со Стрежневского плацдарма, рассматривалось как главный удар Псковско-Островской наступательной операции. Артиллерийское обеспечение атаки продолжалось пятнадцать минут. Все орудия были пристреляны заранее и редкий снаряд не попадал в цель. В синем безоблачном небе безраздельно господствовала наша авиация. По оценке представителя Ставки генерала С,М. Штеменко, действовала она безупречно: «Чувствовалась опытная рука Григория Алексеевича Ворожейкина». В боях с ненавистным врагом советские летчики не щадили ни сил, ни жизни. Экипажи 280-й бомбардировочной авиационной дивизии совершили по 100-150 вылетов в сутки. 17 июля героический подвиг совершил экипаж штурмовика в составе коммуниста младшего лейтенанта Никифорэ Чернявского и комсомольца ефрейтора Николая Попова. Они направили горящий ИЛ-2 в колонну фашистских автомашин и танков, повторив бессмертный подвиг легендарного Гастелло.
Пехота, следуя за огневым валом, заняла траншеи передовой линии гитлеровской обороны... и не обнаружила там противника. Гитлеровское командование, рассчитывая на часовую, а то и более продолжительную артиллерийскую подготовку атаки с нашей стороны, распорядилось отвести солдат и офицеров в надежные укрытия и там переждать стальной смерч. Создалась парадоксальная ситуация: прежде чем разгромить врага советским воинам предстояло его отыскать.
Ворвавшись в один из железобетонных блиндажей, рядовой Алексей Тихонов оказался лицом к лицу с девятнадцатью ошеломленными его появлением немецкими солдатами. По команде гвардейца они безропотно подняли руки вверх.
Рота гвардии лейтенанта Штельмаха, выбив подразделение противника из узла сопротивления, переключилась на преследование убегавших гитлеровцев. Сержанты Раджабов, Мухибов и Абасов, вырвавшись вперед, нагнали группу из десятка фашистских вояк. В скоротечной схватке шестеро из них погибли, а четверо сдались в плен.
Из таких эпизодов слагались первые минуты боя. В течение одного часа соединения 1-й Ударной и 54-й армий сокрушили глубоко эшелонированную оборону противника. Советские войска развивали успех не только в глубину. Они одновременно расширяли прорыв
по фронту, «сматывая» фашистскую оборону на флангах.
Пушкинские Горы удалось освободить несколько раньше начала наступления главных сил. В заповедные места вступили 321-я и 54-я Гвардейская стрелковая дивизия 54-й армии. Советские воины действовали смело, решительно и ... осторожно. Осторожно прежде всего потому, что продвигались по территории, насыщенной бесценными сокровищами культуры. Обезображенными варварами XX века, но безусловно подлежащими возрождению. Рота под командованием лейтенанта Новикова первой подошла к Святогорскому монастырю. Краснозвездные воины на месте преступления обезвредили группу фашистских саперов, имевших приказ взорвать сохранившиеся строения древнего архитектурного ансамбля и находящуюся у стен храма могилу великого поэта. Не вышло!
Мысли и чувства солдат-освободителей выразил сотрудник армейской газеты поэт Яков Хелемский:
Когда июльским полднем раскаленным
Сраженье шло у Пушкинских высот, -  
Казалось, со стрелковым батальоном    
На штурм сама поэзия идет...
И всё вокруг  дышало светлой мощью
И слышная за тридевять земель,  
Звучала вновь в широкошумной роще   
На темной ели звонкая свирель.
В тот же день облетело страну сообщение Совинформбюро: «Западнее города Новоржева наши войска овладели районным центром Калининской области Пушкинские Горы, а также с боями заняли более 30 других населенных пунктов, в том числе... железнодорожную станцию Тригорское».
Вскоре был опубликован акт чрезвычайной Государственной комиссии, которая подвела страшные итоги хозяйничания гитлеровцев на священной земле Пушкиногорья: «Могила поэта найдена сильно захламленной. Обе лестницы, ведущие к могиле, разрушены. Железная решетка вокруг памятника в ряде мест повреждена, погнута и помята, металлические наконечники по углам ее сбиты. Мраморная балюстрада также повреждена. Сам памятник отклонился в сторону на 10-12 градусов, вследствие оползания холма после бомбардировок и взрывов фугасных бомб. Дом-музей немцы сожгли, и от него остались груды развалин. Мраморная плита для памятника Пушкину разбита и брошена возле пепелища, домик няни разобран, а на его месте построен большой блиндаж. Немецкие вандалы прострелили в трех местах портрет Пушкина, который висел на арке у входа в Михайловский парк».
В парках, рощах, развалинах зданий, на дорогах и тропах заповедника фашисты оставили около 15000 мин, снарядов, бомб и других взрывоопасных предметов, обезвреженных советскими саперами.
Наступление продолжалось. Исключительной важности показания дали на допросах пленные гитлеровцы. Они сообщили, что сопротивление на передовых рубежах и в тактической глубине фашистской обороны оказывают охранные полки, оставленные в арьергарде. Основные силы 32, 83 и 218 немецко-фашистских дивизий совершают в это время марш в западном направлении. Они имеют задачу нанести внезапный удар по наступающим советским войскам в глубине прорыва. Такой вариант развития боевой обстановки учитывался советским командованием. Как в 1 -и Ударной, так и в 54-й армиях заблаговременно созданы из стрелковых, танковых и самоходно-артиллерийских частей и соединений подвижные группы. Настало время бросить эти, находившиеся в резерве, мобильные силы на преследование и разгром врага. Пехота устроилась на броне танков и самоходных орудий. Взревели моторы. Взвихрилась под гусеницами пыль. Подвижные группы, как и все наступающие части, получили указание не прекращать преследование противника и в ночное время. Очень активно действовала подвижная группа 54-й армии, возглавляемая командиром 288 стрелковой дивизии полковником Ф.А. Макулькиным.
Безупречно работали артиллеристы. Фронтовая газета «За Родину» опубликовала в номере от 22 июля 1944 года корреспонденцию капитана А. Гитовича со Стрежневского плацдарма «Оборона фашистов сокрушена». Речь в ней идет о боевых действиях 35-й Гвардейской армейской Новгородской артиллерийской бригады: «Битва отодвигается на запад. Вместе с пехотой, неудержимо рвущейся вперед, несмотря на пройденные с боями десятки километров, идет артиллерия. Движутся тягачи, тяжелые орудия гвардии капитана Калинина. В процессе подвижного боя артиллеристы непрерывно поддерживают стрелковые подразделения.
Рота немецких автоматчиков с четырьмя танками предприняла контратаку. Наши батареи были на марше. Несмотря на это, гвардии капитан Калинин сумел быстро сосредоточить огонь всего дивизиона, открыл точный массированный огонь. Контратакующая группа была рассеяна, частично уничтожена. Путь нашей пехоте был расчищен.
Очень эффективным был огонь артиллеристов другого офицера. Во время артподготовки они вели контрбатарейную борьбу. После прорыва офицеры объехали и осмотрели оборону немцев. Оказалось, что четырнадцать огневых позиций немцев (батареи калибра 75 и 105-мм) были накрыты огнем наших контрбатарейщиков. Там было найдено тридцать орудий, частично подбитых. На одной высоте найдено свыше сорока трупов немецких солдат и офицеров. Успех контрбатарейщиков во многом объясняется хорошо налаженной разведкой. Разведчики этой части до начала боя засекли тридцать батарей и отдельных орудий противника, которые затем были подавлены».
Операция продолжала развиваться в благоприятном для нас направлении. Советские войска вырвались на оперативный простор, 17 июля подвижная группа 54-й армии достигла реки Синей и расположенного на ее берегах районного центра и важного узла шоссейных дорог села Красногородское. С чем они встретились здесь рассказывает участник боев за освобождение Псковщины П. Константинов: «Снова колючая проволока и мины, траншеи и пулеметы. Каждый холм превращен в оборонный пункт. Здесь гитлеровцы рассчитывали остановить наступление советских воинов. Откладывать штурм было нельзя. Он начался, как только подошли самоходные орудия. В бой ринулись гвардейцы батальона майора Волошина. Комсорг роты Малахов, подняв в атаку своих товарищей, первым ворвался во вражеские траншеи. Самоходки сковали огнем немецкие пулеметы. Орудия майора Березенко прямой наводкой расстреливали замаскированные пушки врага, огневые точки на чердаках и в подвалах домов. Гвардейская всесокрушающая лавина ворвалась на улицы. В траншеях и у домов завязались рукопашные схватки. Гвардейцы показали себя мастерами взаимодействия с танками и самоходными орудиями. Бой у реки Синей был выигран».
В этих боях бессмертный подвиг совершил командир танковой роты 122-й танковой бригады лейтенант Николай Лугоацев. Выполняя поставленную задачу, он на головном танке «Т-34» ворвался в укрепленный пункт противника. Несмотря на вражеский огонь, машины Луговцева шли вперед, прокладывая путь для наступления нашей пехоты. В самый разгар боя прямым попаданием снаряда танк лейтенанта был подожжен. Но герой продолжал вести огонь, уничтожая фашистов и их технику. Кончились боеприпасы. С пистолетом в руке, в горящей одежде Луговцев выскочил из танка и, бросившись вдогонку группе гитлеровцев, застрелил офицера и троих солдат, погиб сам. За беспримерную храбрость, мужество и героизм, проявленные в борьбе с немецкими захватчиками, лейтенанту Николаю Ивановичу Луговцеву Указом Президиума Верховного Совета СССР посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
При форсировании реки Синяя смелость, находчивость и отвагу проявил командир пулеметного расчета одного из подразделений 228-й стрелковой дивизии сержант Сергей Симаков. О его подвиге рассказала газета 54-й армии: «Гитлеровцы, отошедшие на западный берег реки Синяя, на одном из участков решили укрыться за водной преградой. Завязался сильный бой между нашими подразделениями и гитлеровцами.
Воспользовавшись создавшейся обстановкой, пулеметчик Симаков взвалил на себя пулемет «максим» и скрытно, не замеченным для противника, переправился на противоположный берег реки. Симакову хорошо было видно, откуда стреляли фашистские пулеметчики. Толкая впереди себя пулемет, он подполз к самому дзоту врага, резким рывком бросился вперед и втолкнул ствол пулемета в амбразуру. Весь гарнизон огневой точки Симаков расстрелял в упор. Гитлеровцы, взбешенные дерзостью советского пулеметчика, направили на него группу солдат. Симаков не растерялся. Он подпустил гитлеровцев на близкое расстояние и всех уничтожил огнем своего пулемета. Используя создавшуюся обстановку, подразделения 288-й стрелковой дивизии успешно форсировали реку и начали стремительное преследование противника. На месте, где вел бой пулеметчик С. Симаков, наши бойцы насчитали 50 трупов вражеских солдат и офицеров».
За совершенный подвиг Сергей Симаков был награжден орденом Ленина.   
В боях за Красногородское отличился разведчик 1347-го полка 225-й Краснознаменной ордена Кутузова 2-й степени стрелковой дивизии Владислав Помялов. Блиндаж врага обнаружил себя внезапно. Из него били пулеметы по наступающим цепям полка. Рывок - и разведчик на крыше хорошо замаскированной огневой точки. Помялов опустил две гранаты в дымоходную трубу. Одновременно со взрывом из распахнувшейся настежь двери выскочил фашистский офицер с гранатой в руке и автоматом на шее. Разведчик «срезал» его короткой очередью. Одновременно взорвалась вражеская граната. Помялов упал рядом с мертвым гитлеровцем. Пришел в себя только на операционном столе в госпитале.
Ликвидация трех пулеметов и блиндажа, где находилось не менее взвода гитлеровцев, помогла полку прорвать оборону противника и закрепить успех наступления всей дивизии. Командир дивизии полковник М.А. Песочин вручил выздоравливающему воину орден Славы 3-й степени.
Войска 3-го Прибалтийского фронта, действовавшие южнее и севернее Стрежневского плацдарма, очищали от врага правый берег Великой. К исходу дня эта работа была выполнена. Утром 16 июля эти части и соединения форсировали реку и включились в преследование противника. Передовые части 54-й армии утром 18 июля 1944 года широким фронтом вышли на реку Льжу. По довоенному административному делению по ней проходила граница между РСФСР и Латвией. В августе 1944 года, при образовании Псковской области, Пыталовский район, расположенный в долинах рек Льжа и Утроя, был возвращен в состав Псковщины. В тот же день войска 1-й Ударной армии подошли с юго-востока к Острову. Попытки ворваться в город с ходу успеха не имели: противник отбивал атаки сильным огнем из многочисленных оборонительных сооружений.
19 июля 1944 года был передан по радио и опубликован в газетах Приказ Верховного Главнокомандующего генерал-полковника И.и. Масленникова. В нем отмечалось: «Войска 3-го Прибалтийского фронта, форсировав реку Великую, прорвали сильно укрепленную, развитую в глубину оборону немцев южнее города Острова. И за два дня продвинулись вперед до 40 километров, расширив прорыв до 70 километров по фронту. В ходе наступления войска фронта заняли более 700 населенных пунктов, в том числе крупные населенные пункты Шанино, Зеленово, Красногородское»…
Москва от имени Родины салютовала 3-ему Прибалтийскому фронту двадцатью залпами из 224 орудий. А фронт тем временем продолжал упорные сражения западнее реки Льжа. К исходу дня 20 июля удалось перерезать шоссе и железную дорогу Остров-Резекне в районе станции Бренчаниново. В этих боях особо отличился стрелковый батальон под командованием заместителя командира батальона по политчасти капитана И.Ф. Архипова. Командир при прорыве обороны получил тяжелое ранение. Политработник в трудную минуту взял в свои руки управление батальоном, который разгромил превосходящие силы противника и вырвался далеко вперед.
Островская группировка немецко-фашистских войск оказалась глубоко обойденной с юго-запада и запада. Создались благоприятные условия для освобождения Острова.

«ПРОГРЫЗАНИЕ» ОБОРОНЫ.

Войска 67-й армии дислоцировались восточнее и северо-восточнее Острова. Как мы помним, по разработанному командованием 3-го Прибалтийского фронта и утвержденному ставкой Верховного Главнокомандования плану, им предписывалось вступить в дело на втором этапе Псковско-Островской наступательной операции. Цель формулировалась четко: используя успех, достигнутый на направлении главного удара, разгромить гитлеровские части, оборонявшиеся непосредственно в районе города.
Опытный и заслуженный военачальник генерал-лейтенант В.З. Романовский, командовавший 67-й армией с марта 1944 года, понимал, что решающий удар по обороне врага необходимо готовить исподволь, в ходе боев местного значения. Они позволят сковать вражеские войска, не допустить переброски их к участку прорыва, до конца раскрыть, а в отдельных случаях серьезно нарушить систему обороны противника, изолировать один от другого тесно взаимосвязанные узлы сопротивления. Апрель-май дивизии 67-й армии посвятили боевой учебе и созданию собственной обороны, подчиненной задачам предстоящего наступления. Развитая сеть траншей и ходов сообщения полного профиля со стрелковыми ячейками и площадками для станковых и ручных пулеметов, укрытиями и жилыми землянками, командными и наблюдательными пунктами, противотанковыми и противопехотными минными полями и проволочными заграждениями типа спирали «бруно» строились в невероятно трудных условиях на затопленной вешними водами, болотистой, почти безлесной местности, под непрерывным огнем неприятеля. За боеприпасами и продовольствием нашим солдатам приходилось ходить по колено в грязи за 10-15 километров. Негде было обсушиться и обогреться. Увидев дымок даже самого маленького костра, гитлеровские артиллеристы незамедлительно обрушивали на этот участок советской обороны плотный огневой налет. Работы тем не менее продолжались. Впереди каждой траншеи и на значительное (300 - 400 метров) удаление от нее выдвигались специально оборудованные и хорошо замаскированные укрытия для автоматчиков. Они не раз обнаруживали и своевременно пресекали действия вражеских разведчиков, нередко захватывая при этом пленных. Огневая система обороняющихся дивизий 67-й армии строилась на фланговом и косоприцельном огне всех видов стрелкового оружия и позволяла стрелять прицельно с дистанции 400-500 метров. Артиплеристы и минометчики оборудовали надежные основные и запасные (по 2-3} огневые позиции, чем гарантировалась их малая уязвимость. Особое внимание Б этот период обращалось на подготовку штурмовых отрядов и групп. На оборудованных в ближнем тылу полигонах что ни день гремели учебные бои, форсировались водные преграды.
... Схлынули полые воды. Подсохли дороги. Ушла вода из траншей. Солдаты отчистили окопную грязь с обмундирования, высушили обувь. Готовились к новым боям. Ждать жаркого дела пришлось недолго. Уже в начале июня армия начала втягивать противостоящие сипы противника в непрерывную цепь изнурительных и кровопролитных столкновений. Об одном из таких, не отмеченных в сводках Совинформбюро, сражений рассказывает ветеран 239-й Краснознаменной стрелковой дивизии майор запаса В. Петухов: «В начале июня дивизия заняла позиции восточнее Острова. Город по прямой находился в 15-16 километрах. Но нас от него отделял враг, засевший на линии «Пантера» в бетонированных и стальных капонирах.
Ведем разведку. Планшеты запестрели целями: орудия, вкопанные танки, пулеметные гнезда, блиндажи, позиции минометных батарей.
Цели не только засекались, но и распределялись между исполнителями. Дивизии были приданы артиллерии дальнего действия, истребительно-противотанковый полк, реактивные минометы. Так как ; местность в основном открытая, огневые позиции занимались, как правило, ночью.
И вот грянул бой. Вечером 24 июня шквал огня обрушился на немецкие позиции. Артиллерийская подготовка продолжалась полтора часа. Почти одновременно с артподготовкой совпала гроза. Ливень лил как из ведра. Стало темно. Тяжело содрогалась земля.
Вскоре после артподготовки на командный пункт дивизии поступили первые сообщения: «Пехота ворвалась в траншеи противника»; «Подразделение на правом фланге углубилось в немецкую оборону на пять километров».
Шел допрос пленных.
Поступил приказ подтянуть артиллерию на бывший немецкий передний край: вражеские танки готовятся к контратаке.
К сожалению, прошедший ливень помешал сделать это в полной мере. Удалось на руках вытащить только две батареи 45-миллиметровых пушек. Они тут же вступили в поединок с танками и самоходками противника.
Еще четверо суток 239-я стрелковая дивизия вела тяжелые бои. Но дальше переднего края немецкой обороны в тот раз продвинуться не удалось.
Ветераны дивизии, воевавшие под Ржевом в сорок втором, у Синявина и на Волхове, подобной ожесточенной схватки не помнили. Дивизия нанесла огромный урон противнику, но и сама понесла значительные потери».
Когда 239-ю Краснознаменную стрелковую дивизию вывели на переформирование, ее воинам разъяснили, что они с честью выполнили поставленную перед ними задачу. Во-первых, отвлекли на себя, измотали, обескровили свежие части врага. Во-вторых, вскрыли систему обороны гитлеровцев и тем самым оказали неоценимую помощь соединениям, которым предстояло брать город Остров штурмом.
119-й стрелковый корпус (командир генерал-майор А.А. Егоров) занимал участок обороны северо-восточнее Острова. 22 июня его левофланговая 44-я стрелковая дивизия провела разведку боем позиций 32-й пехотной дивизии гитлеровцев на участке Стомино-Бо-ровицы. Для выполнения поставленной задачи в соединении были созданы два штурмовых отряда в составе усиленного батальона каждый.
На рассвете, после короткой, не мощней артподготовки (атака поддерживалась огнем шестидесяти орудий) штурмовой отряд 25-го стрелкового полка захватил первую траншею противника и, после трехчасового ожесточенного боя, овладел деревней Стомино. Контратаки гитлеровской пехоты, поддерживаемые танками, самоходными орудиями и ударами с воздуха, следовали одна за другой. В течение дня штурмовой отряд отразил натиск фашистов восемь раз. А ночью, создав четырехкратное превосходство в силах, ценою больших потерь, противник вернул Стомино.
Штурмовой отряд 305 стрелкового полка, перейдя в атаку, встретил упорное сопротивление врага уже в первой траншее. Господствующее положение на местности, в сочетании с прекрасным инженерным оборудованием укреплений и развитой системой огня, позволили противнику сразу же ввести в действие все средства отражения атаки. Увлекаемый личным примером своего командира коммуниста майора Ивлева, батальон упорно продолжал наступательные действия. На одном из участков огневая точка, расположенная в железобетонном укрытии, прижала наших бойцов к земле. Командир отделения автоматчиков сержант В. Гончаренко, умело используя складки местности, скрытно приблизился к ней и забросал ее фанатами. Пулемет умолк. Из дота выскочили уцелевшие фашистские солдаты и бросились на смельчака. Двоих Владимир Гончаренко срезал очередью из автомата, но и сам погиб от пули третьего. Отделение опрокинуло врага, обеспечив продвижение других подразделений штурмового отряда. Боровицы оказались в наших руках. Фашисты, подтянув резервы, предприняли контратаку. Бой разгорелся с новой силой.
Отряд занял круговую оборону и, отразив двенадцать вражеских натисков, уничтожив свыше пятисот гитлеровских солдат и офицеров, удержал захваченные позиции. Ночью, обойдя позиции штурмового отряда с флангов, гитлеровцы предприняли новую мощную контратаку, поддержанную сильным артиллерийским огнем. По приказу командира дивизии наши бойцы отошли на исходные позиции. Поставленная перед ними задача была выполнена. Смело забравшись в пасть гитлеровского дракона, советские воины сокрушали его железобетонные зубы. Они выявили огневые точки, систему обороны в целом, группировку сил врага на этом участке его обороны. За двое суток ратных действий потери гитлеровцев перевалили за 1000 солдат и офицеров. Наш урон в личном составе также оказался значительным: 113 убитых и 247 раненых.
Разведки боем, проведенные в те же дни силами штурмовых отрядов 86-й и 326-й дивизий 119 стрелкового корпуса {особым ожесточением отличались сражения в районе узла сопротивления немцев Баево-Уткино-Городец, проходившие с 22 по 25 июня), также позволили вскрыть оборону противника, яснее представить какие силы и средства необходимо сосредоточить и умело применить для сокрушения линии «Пантера».
В ходе боев на линии «Пантера» родилась весьма плодотворная военная идея: проходы в минных полях перед передним краем обороны противника, насыщенных огромным количеством трудно поддающихся обезвреживанию взрывных устройств, проделывать не только силами саперов, но и огнем артиллерии. Чуткие к малейшему прикосновению мины различных изощренных систем взрывались от детонации. Эта новинка, еще и еще раз проверенная в ходе июньских разведок боем, предпринятых дивизиями 119-го стрелкового корпуса, спасла жизнь многих сотен советских воинов.
Сражения северо-восточнее Острова изобиловали проявлениями высокого боевого мастерства и героизма. 59 советских воинов удостоились тогда высоких государственных наград. Среди них командир орудия коммунист Н. Кузин, уничтоживший в одном бою три фашистских танка.
Короткую передышку между боями наше командование использовало для дальнейшего совершенствования воинского мастерства, сплочения подразделений, способных успешно сражаться в специфических условиях прорыва линии «Пантера». Теперь наши пехотинцы точно знали, что им предстоит преодолеть несколько линий сплошных траншей, комбинированных проволочных и минных заграждений и другие не менее сложные препятствия.
На переднем крае оставалось минимальное количество бойцов, а в ближнем тылу, за невысокими сопками, на специально оборудованной местности батальоны овладевали искусством прорыва долговременной глубоко эшелонированной обороны противника в обстановке, максимально приближенной к боевой. Одновременно в штабах велись разработки различных вариантов наступательных действий.
12 июля 1944 года 119-й стрелковый корпус получил приказ подготовиться к наступлению в направлениях: Дуловка, Шабаны, Симоняты, Остров, Медведеве. Ставилась задача совместно с частями 1 -и Ударной армии, приблизившись к городу с юго-запада, овладеть Островом и захватить плацдарм на западном берегу Великой на участке Струлица, Богдаши, Ручьи, в последующем развивая наступление на Самохвалово. Наступательные действия начались здесь, как и на направлении главного удара, 17 июля 1944 года. Они развивались успешно. Противник, учитывая продвижение войск 2-го Прибалтийского фронта, освободивших Себеж и Опочку и поставивших тем самым под угрозу южный фланг его Псковско-Остро веко и группировки, принял решение начать постепенный отвод своих частей на рубежи обороны, подготовленные в тылу. Войска 67-й армии преследовали врага, который прикрываясь арьергардами, разрушая дороги и взрывая мосты, отходил на запад. Соединения 119 стрелкового корпуса вышли к 21 июля на рубежи:
86-я стрелковая дивизия: Ласковицы, Жигулиха, Хериха, Веригино ,т.е. пересекли железную дорогу Псков-Остров и миновали Дуловку;
326-я Рославльская стрелковая дивизия: Филатове, Исаино, Телегино, Дрозды, Астратово;
25-й стрелковый полк 44-й стрелковой дивизии вплотную подошел к Острову и имел приказ во взаимодействии с 146-й стрелковой дивизией 1-й Ударной армии штурмом овладеть городом.

ШТУРМ ОСТРОВА.

Войны, даже самые затяжные, явление все-таки проходящее, временное. Много их было за семивековую историю города Острова. Но главное в его жизни и развитии всегда вершилось мирным трудом. Древний, живописный, зеленый, богатый достопримечательностями городок на порожистой в этих местах реке Великой, центр крупного сельскохозяйственного района, названного С.М. Кировым «льноводным Путиловцем», жил до июня 1941 года в напряженном созидательном ритме предвоенных пятилеток. Вносил свой, причем немалый, вклад в развитие экономики страны. Тем и славился.
Война, перечеркнув вчерашнее прошлое, выдвинула на первый план географические и стратегические особенности города. Захваченный 6 июля 1941 года фашистскими войсками, Остров 3 года и 15 дней характеризовался как крупный узел коммуникаций, мощный опорный пункт обороны гитлеровских войск, прикрывающий путь к центральным районам Прибалтики. В оккупированном городе фашисты поспешили установить свой «новый порядок». Но не встретили готовности населения к повиновению. «России малый островок» воспитал для сражающейся страны десять героев Советского Союза. Навечно вписаны в книгу народной славы, запечатлены в камне и бронзе подвиги островских молодогвардейцев, возглавляемых Клавой Назаровой, а после ее подвижнической гибели Милой Филипповой. Тысячи горожан и сельчан-островичей воевали в рядах Советской Армии и партизанских отрядах, приближая день и час освобождения. Он пришел вместе с рассветом 21 июля 1944 года.
Среди тех, кому предстояло выбивать фашистов из города, было много молодых воинов. На состоявшихся накануне штурма комсомольских собраниях обсуждалась повестка дня: «Отомстим врагу за развалины и виселицы Острова». После коротких дебатов принимались решения, отличавшиеся лаконизмом и конкретностью. 11ример тому резолюция комсомольского собрания в роте капитана Лосева (25 полк 44-й стрелковой дивизии): «Будем драться умело и храбро, чтобы по комсомольцам равнялись все бойцы нашей роты. Отдадим все свои силы и умение тому, чтобы не выпустить немцев живыми из города Острова». На этих собраниях рассматривались заявления многих юных солдат, пожелавших пойти в бой членами ВЛКСМ. Они клялись не уронить в жарком деле комсомольской чести и свято выполнять воинский долг.
Развертываю протертый на сгибах, ветхий от времени номер фронтовой газеты «За Родину» от 22 июля 1944 года. На второй его полосе корреспонденция майора М. Семенова «Геройский штурм». В ней по горячим следам только что отгремевшего боя рассказано о том, как советские воины освободили город Остров. Сегодня, полстолетия спустя, мы имеем возможность дополнить, расширить и прокомментировать этот рассказ.
«Части полковника Мироненко рядом последовательных ударов начали дробить оборону немцев с северо-востока. Бои быстро переместились непосредственно к северным окраинам города. Причем одной части из соединения полковника Мироненко была поставлена задача овладеть в первую очередь военным городком, являющимся восточной окраиной Острова. Бои здесь развивались чрезвычайно успешно для наших частей».
Это о боевых действиях 44-й дивизии 119 стрелкового корпуса 67-й армии. Точнее о воинах 25-го стрелкового полка, которым командовал подполковник В.И. Матвеев. На главном же направлении полка наступал батальон майора Новикова, поддерживаемый танками. В момент артиллерийской подготовки атаки батальон, под прикрытием дымовой завесы, десантом на броне танков, двинулся на штурм вражеских укреплений. В самом начале боя высокое мастерство и отвагу проявил командир взвода управления 2-й батареи 122-го артиллерийского полка лейтенант А.Н. Дорохов. Находясь в первых рядах наступавшей пехоты, он обнаружил сильное прикрытие, внезапно выставленное противником с северной стороны, о чем немедленно доложил командованию. Предпринятый обходной маневр сохранил жизнь многим советским воинам. Бойцы 25-го стрелкового полка принудили упорно сопротивляющегося врага к бегству и ворвались в город. Завязались уличные бои, в которых особо отличилась группа комсомольцев и молодежи 4-й роты 25-го стрелкового полка. При штурме дома, обороняемого тридцатью гитлеровцами, отважная семерка во главе с комсоргом Кузьминым в рукопашной схватке уничтожила свыше двадцати и взяла в плен пятерых фашистских вояк.
Пулеметчик Михно отсекал врагу пути к отступлению. Прямое попадание снаряда оборвало жизнь героя. Капитан Лосев и комсорг батальона старший лейтенант Аксенов перед строем отделения передали оружие рядовому Танско. При этом ему было сказано:
- Из этого пулемета комсомолец Михно истребил более 150 гитлеровцев. Мы уверены, что ты сумеешь отомстить фашистским гадам за его смерть!
-Доверие, оказанное командованием и комсомолом, оправдаю с честью! - последовал достойный ответ.
Известны имена многих других солдат и офицеров 44-й стрелковой дивизии, отличившихся при штурме Острова. Командир взвода разведки 25-го стрелкового полка коммунист лейтенант А.Г. Краснов с небольшой группой бойцов первым проник в город, захватил четырех пленных, выяснил организацию обороны противника, систему его противопехотного и противотанкового огня. В ходе наступления на город взвод лейтенанта Краснова, используя ранее разведанные пути, складки местности и строения, прорвался в боевые порядки врага с фланга, уничтожил расчеты двух противотанковых орудий, захватил исправный бронетранспортер. За период подготовки к наступлению разведчики полка захватили 38 контрольных пленных. Коммунист разведчик И.П. Караулов вывел батальон майора Новикова во фланг противника, что помогло нанести ему значительные потери. Рядовой Б.К. Блищенко из 2-го батальона 25-го стрелкового полка заменил в бою раненого командира отделения. Умелым маневром вышел в тыл фашистским пулеметчикам и уничтожил на огневых позициях три боевых расчета. Старший лейтенант П.Ф. Воронин из 964-го батальона связи, вместе с группой солдат устранил под огнем 34 повреждения кабеля. Связь наступающих подразделений с вышестоящими штабами на протяжении всего боя за город Остров действовала бесперебойно.
В 11 часов 00 минут 21 июля 1944 года 2-й батальон 25-го стрелкового полка сосредоточился на городской площади у виселицы. Стрельба утихла. Вооруженных врагов в Острове уже не оставалось. По улицам, раскаленным полуденным солнцем самого жаркого летнего месяца, уныло брели понукаемые конвойными пленные. Майор Новиков докладывал по команде: «Город взят штурмом при нашем активном участии. Наши воины дрались храбро и умело. Многие представлены к правительственным наградам. Некоторые погибли... Я доволен действиями личного состава батальона».
Так обстояли дела у воинов 67-й армии, штурмовавших город с северо-востока. С честью выполнила поставленную командованием задачу и 146-я стрелковая дивизия 1-й Ударной армии, наступавшая на Остров с юго-востока. Еще раз обратимся к свидетельству автора корреспонденции «Геройский штурм» майора М. Семенова: «Оборона немцев здесь было чрезвычайно устойчивой. С одной стороны она опиралась на реку Великая, с другой - на озеро Гороховое. Фронтальные атаки здесь не могли дать успеха.
И вот тогда командование соединения приняло наиболее правильное решение. Удар было решено нанести не непосредственно по линии Великая-Гороховое, а в обход нее. Дело в том, что восточнее озера Гороховое расположен мощный естественный кряж, господствующий над местностью. Овладение кряжем давало возможность быстро выйти непосредственно на подступы к городу и тем самым полностью обесценить оборонительную линию немцев Великая-Гороховое. Овладеть кряжем поручили ударной части соединения генерал-майора Карапетяна. Часть, под прикрытием ночной темноты, пройдя с юга узкими межозерными дефиле и небольшими лесными массивами, стремительной атакой овладела оборонительными сооружениями немцев, расположенными на кряже. В прорыв устремились основные силы соединения.
Немцы, оборонявшие Остров, оказались зажатыми в клещи: с северо-востока на них наседали части соединения полковника Мироненко, с юго-востока - подразделения и части соединения генерал-майора Карапетяна. Оборона немцев потеряла устойчивость».
Добавим к сказанному фронтовым журналистом отдельные подробности, назовем имена героев. В ночь с 20 на 21 июля через лесной массив естественного кряжа в районе озера Гороховое пробился батальон капитана Т.Т. Антонюка. Особенно жаркий бой разгорелся за деревню Боровские. Враг сосредоточил здесь до двух батальонов пехоты, оградился пулеметами и пушками. На позиции гитлеровцев обрушились залпы гвардейских минометов. Советские воины с криками «Ура!» поднялись в атаку. Они смяли врага и вышли на шоссе Остров-Даугавпилс у  Грызавинских торфоразработок. В то же время с фронта ударил 1-й батальон 606-ю стрелкового полка. Им командовал кавалер многих боевых орденов двадцатидвухлетний майор Т.С. Рымар. Гитлеровцы, опасаясь окружения,отошли в город.
Утром 21 июля батальоны Рымара и Антонюка соединились и вплотную подошли к Острову. Река Великая преграждала путь дальше. Гитлеровцы решили использовать ее как естественную преграду. Они заминировали творение инженера путей сообщения М. Краснопольского - цепные мосты, построенные в 1853 году, устроили засады на восточном берегу реки, в развалинах каменных домов и садах. Артиллеристы прямой наводкой подавили вражеские пулеметные точки. Офицер Богданов и разведчик Лычкин уничтожили фашистских минеров, пытавшихся поджечь бикфордов шнур и спасли один из двух мостов от взрыва. Да и по тому пролету, который опустился одним краем в поток, можно было переправляться и даже перекатывать полевые орудия не слишком крупного калибра. В 7 часов 30 минут подразделения 146-й стрелковой дивизии ворвались в город. Над его руинами взвился красный стяг. Флаг над центральными кварталами многострадального города водрузил комсорг второго батальона 608 полка младший лейтенант Борисочкин. Знамя над железнодорожной станцией закрепил на водонапорной башне рядовой комсомолец Заброда.
А теперь предоставим слово майору М. Семенову: «Наши бойцы, ворвавшись в Остров с двух сторон, стремились соединиться в центре. Первой с северо-востока в город ворвалась рота капитана Лосева. Действовавшая в качестве танкового десанта, она быстро овладела районом железнодорожной станции и устремилась к церкви, где располагался главный мост через реку Великую.
В гарнизоне немцев началась паника. Одна часть его бежала за реку, взорвав за собой мост и бросив на произвол судьбы оставшиеся в городе подразделения. Но и за рекой немцы не нашли спасения, - здесь на них обрушились наши подразделения, действовавшие с юга.
Началось массовое истребление гитлеровцев. Многие обезумевшие от страха немецкие солдаты и офицеры пытались пересечь реку вплавь, но их настигали меткие выстрелы наших бойцов. Отдельные группы вражеских автоматчиков, засевшие в строениях, еще пытались оказывать сопротивление, но они либо поголовно уничтожались, либо захватывались в плен...
...Бой закончился. Подступы к городу и городские улицы оказались усеянными трупами гитлеровцев. Нашим частям достались богатые трофеи. Захвачено большое число пленных».
Советское информбюро сообщило в сводке за 21 июля 1944 года: «Войска 3-го Прибалтийского фронта, в результате умелого обходного маневра в сочетании с фронтальной атакой, овладели... городом Островом, а также с боями заняли 150 населенных пунктов». Приказ Верховного Главнокомандующего, подписанный в тот же день и адресованный генерал-полковнику Масленникову, гласил: «В ознаменование одержанной победы соединения и части, наиболее отличившиеся в боях за овладение Островом, представить к присвоению наименования «Островских» и к награждению орденами. Сегодня 21 июля в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует войскам 3-го Прибалтийского фронта, овладевшим городом Островом, - двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырех орудий.
За отличные боевые действия объявляю благодарность руководимым Вами войскам, участвовавшим в боях за освобождение города Острова, но
Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!
Смерть немецким захватчикам!»
На митинге, посвященном освобождению города Острова, присутствовало около десяти тысяч человек: воины, пережившие оккупацию горожане и партизаны. Майор Тарас Рымар произнес взволнованную речь. Были в ней и такие, к сожалению, оказавшиеся пророческими, слова: «Товарищи! Мы идем дальше на запад, покидаем ваш славный город, чтобы добить фашистского зверя... Если погибну, то прошу похоронить меня в городе Острове».
Два месяца спустя Тарас Степанович Рымар погиб в одном из боев на территории Латвии. Боевые друзья свято исполнили его последнюю волю. Прах героя погребен на центральной пощади города Острова.
Семь наиболее отличившихся в боях частей и соединений получили почетные наименования Островских. Как великую честь восприняли воины такое признание их заслуг перед Родиной. Уходя навстречу новым боям, они оставили освобожденному городу проникновенные прощальные слова:«Русский город, в тебе мы обрели свою славу, отныне навеки мы связаны с твоим светлым именем. Живи, город, цвети, город, а нам путь на запад. Живи и знай, что мы с честью пронесем твое имя по дорогам последних сражений».
Вслед за подразделениями 44-й и 146-й стрелковых дивизий в Остров вошла группа партизан, возглавляемая председателем исполкома горсовета Федором Антоновичем Цветковым. Вернувшись в родной город через три года, наполненные беспощадной борьбой с врагом в глубоком тылу/суровые люди в темно-синих суконных гимнастерках и фуражках, косо пересеченных красными ленточками, не скрывали своих чувств, но и не давали волю эмоциям. Они обходили обезображенные взрывами и пожарищами улицы с конкретной практической целью: прикидывали и решали, за что в первую очередь следует браться, что можно восстановить, а что нужно строить заново.
Фронтовая газета «За Родину» поместила рядом с корреспонденцией «Геройский штурм» интервью с Ф.А. Цветковым.
- Весь жилой фонд города уничтожен фашистами. Они взорвали электростанцию, льнозавод, больницу, Дом Советов... Со звериной злобой гитлеровцы предали огню и толу все, что создавалось нами так любовно, что украшало и облегчало жизнь горожан.
В Острове осталось не более ста жителей, а до войны его население составляло 25 тысяч человек. Многие из них томятся на проклятой немецкой каторге. С надеждой глядят они на восток, ожидая своего освобождения. Многие никогда не вернутся домой. Их замучили в застенках гестапо, расстреляли и повесили...
Завершая беседу с журналистом В. Викторовым, мэр освобожденного русского города выразил твердую уверенность в том, что Остров будет восстановлен, а каждая его рана отомщена.

ГЕРОИ И ПОДВИГИ.

Когда 25-й полк 44-й стрелковой дивизии во взаимодействии с частями 146-й стрелковой дивизии 1-й Ударной армии освобождал Остров, другие соединения 113-го корпуса продолжали выполнять поставленную командованием 67-й армии задачу северо-западнее города. Днем 21 и в ночь на 22 июля 1944 года они вели подготовку к форсированию реки Великой в заданном районе. Освобождение Острова создавало угрозу обхода псковской группировки фашистских войск с юго-запада. Чтобы не допустить этого и обеспечить планомерный отвод своих частей из псковского укрепленного района на заранее подготовленный тыловой рубеж «Мариенбург», гитлеровцы спешно воздвигали дополнительные укрепления на правом берегу Великой южнее и севернее деревни Шабаны, т.е. в полосе наступления корпуса.
На рассвете 22 июля, после короткой артиллерийской подготовки, началась атака вражеских позиций. Наткнувшись на плотный, хорошо организованный огонь из всех видов оружия, наши подразделения залегли. Перед 248-м полком 86-й стрелковой дивизии подступы к реке Великой прикрывала господствующая над местностью высота, до предела насыщенная огневыми точками. Штурмовать ее в лоб - значило нести неоправданные потери. Поэтому командир батальона, которому было приказано овладеть укрепленным пунктом врага, применил обходный маневр. Сочетание фланговых ударов с фронтальной атакой вынудило вражеских солдат к отступлению.
Сразу же за высотой противник вновь оказал яростное сопротивление. Только к двенадцати часам большинство частей корпуса вышло к Великой. С противоположного берега на них обрушился артиллерийско-минометный огонь. Но с каждой минутой нарастал и наш огневой шквал. Командующий артиллерией корпуса полковник М.З. Браво-Животовский славился как умелый организатор боевого взаимодействия пушкарей с пехотинцами. Не дожидаясь окончания артиллерийской подготовки, пехота на подручных средствах переправлялась на левый берег реки. Младший лейтенант А.К Дулялов из 374-го полка 128-й стрелковой дивизии развернул свой взвод в цепь еще в воде. На берегу командир забросал гранатами вражеский пулеметный расчет, убедился в исправности захваченного оружия и открыл из него огонь по контратакующим подразделениям гитлеровцев. Понеся большие потери, они откатились на исходные позиции. На захваченный взводом плацдарм переправилась вся рота.
Подвиг взвода Дулялова нашел отражение в солдатском фольклоре. Воинов подразделения отождествляли (и вполне заслуженно) с тридцатью тремя богатырями из пушкинской «Сказки о царе Салтане». Они также вышли на берег из клокочущей от пуль и осколков снарядов водной пучины. Только роль дядьки Черномора выполнял здесь не сердобольный могучий старик, а девятнадцатилетний советский офицер, за этот подвиг награжденный орденом Отечественной войны 1-й степени.
При форсировании Великой вновь отличился комсорг роты 1216-го стрелкового полка 374-й Любаньской стрелковой дивизии Юрий Архипов. Впервые о его бесстрашии и высоком воинском мастерстве фронт узнал в апреле 1944 года. Тогда сержант за десять минут до окончания артиллерийской подготовки увлек роту в атаку возле деревни Огнянниково. Прижимаясь к огневому валу, пехотинцы ворвались во вражескую траншею раньше, чем гитлеровцы пришли в себя и успели занять места в дотах и стрелковых ячейках. Забрасывая укрывшихся в блиндажах фашистов гранатами, уничтожая их в рукопашных схватках, наши воины быстро очистили от них Огнянниково. На крыше уцелевшего дома Юрий водрузил красный флажок.
А.В. Суворов учил в «Науке побеждать»: «Каждый солдат в бою должен знать свой маневр». Действия Юрия Архипова в дни летних сражений на псковской земле - образец творческого выполнения заветов великого русского полководца. Когда штурмовой батальон поднялся в атаку, сержант повел свое отделение в обход огневой точки. Юрий Архипов первым ворвался в блиндаж. Пять фашистов во главе с оберефрейтором остолбенели от неожиданной встречи. Упущенное мгновение стоило троим из них жизни. Двоих, поднявших руки, сержант Архипов разоружил и отправил на сборный пункт под конвоем легкораненого бойца.
Дальнейшему продвижению вперед мешал танк, по орудийную башню закопанный в землю. И снова Юрий Архипов не тратит много времени на размышления. Он знает, что медлительность в бою чаще всего кончается гибелью. По сигналу сержанта бойцы, маскируясь в складках местности, с разных сторон подползли к потерявшей подвижность и маневренность бронированной машине. Метко брошенные связки гранат одна за другой попадают в цель. Экипаж мертв. Можно сделать бросок еще на сотню метров вперед.
Пушка, обнаруженная наблюдателями, непосредственно по отделению Юрия Архипова огня не вела. Но от ее снарядов гибли товарищи из других подразделений. Гитлеровские артиллеристы не покинули позицию даже после того, как остались без прикрытия пехоты. Созрела мысль: обойти расчет стороной и разгромить его ударом с тыла. Снова рвутся гранаты, трещат автоматные очереди. Четверо из расчета убиты, пятый сдается в плен. Рядом с орудием, в специально оборудованном погребке запас снарядов. Юрий Архипов вспомнил, что среди бойцов отделения есть бывшие артиллеристы - наводчик и заряжающий. Чтобы подносить снаряды специальной подготовки не требуется. Пехотинцы развернули орудие на 180 градусов и сорок восемь снарядов (весь наличный боезапас) полетели в стан врага, сея смерть и разрушения.
22 июля, в схватке на берегу Великой, вражеская пуля пометила сержанта Архипова. Перевязав рану, он остался в строю, принял участие в захвате пяти тяжелых метательных приборов. «Иван-долбаи» стали трофейными только после полного уничтожения взвода охраны, сопротивляющегося до конца. Увидев, что сержант бледен и шатается от потери крови, бойцы убедили его в необходимости отправиться в медсанбат. Так закончился последний бой Юрия Архипова на псковской земле, которая никогда не забудет подвиги, совершенные им во имя освобождения ее от фашистской скверны.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года старшему сержанту Юрию Михайловичу Архипову присвоено звание Героя Советского Союза.
Враг предпринимал неоднократные попытки сбросить части 119-го корпуса с левого берега Великой. 24 июля подразделения 326-й дивизии ворвались в деревню Грибули - начальный пункт важной дороги на Изборск. Контратака врага была на этот раз особенно яростной. В ней участвовало до 2000 пехотинцев, поддержанных танками. До десяти контратак в день отражали подразделения, закрепившиеся на рубеже Тараскино, Козлы, Панкратове. Снова и снова приходилось занимать жесткую оборону, вести разведку боем, совершать перегруппировки.
30 июля корпус вновь перешел в наступление и оседлал шоссе Псков-Рига, выйдя частью сил на территорию Латвийской СССР. За 15 дней боев было достигнуто продвижение вперед в северо-западном направлении до 75 километров, освобождено 1500 населенных пунктов Псковщины, уничтожено до 2000 и взято в плен 128 солдат и офицеров противника.
Задача, поставленная перед корпусом командованием 67-й армии, была выполнена.

НАКАНУНЕ.

Попробуем представить себе Псков в середине июля 1944 года. Идут последние недели оккупации. Еще совсем недавно фашисты называли древний русский город «ключом к парадным дверям Ленинграда». Теперь даже вспоминать об этом считается неприличным. Разве только в узком кругу и с горькой иронией. Никогда уже больше даже во сне фашистам не привидятся одетые в гранит берега Невы. Пропали билеты на банкет в ресторане гостиницы «Астория». Да что Нева! С Великой настала пора уносить ноги. Псков - ворота Прибалтики, а Прибалтика, как сказал сам командующий 18-й армией генерал-полковник Линдеман, это уже предполье Германии.
Командующий группы армий «Север» генерал-полковник Фриснер еще в марте перенес свою ставку на территорию Латвии. Вслед за его штабом передислоцировались в более безопасные места многочисленные военно-административные и тыловые органы, базы снабжения, охранные части, подразделения гестапо, полевой жандармерии, полиции безопасности, абвера... Незаметно исчезла из Пскова беспринципная шушера, именовавшая себя представителями «русской администрации», «русского освободительного движения», «псковской православной миссией», резидентурой «национально-трудового союза», да мало ли еще как. Три года выступали вроде бы под русским национальным флагом, выпускали газеты, книжки, плакаты антисоветского содержания, а кормились объедками с фашистского стола. Такой только и была подлинная сущность черепенкиных, хроменок, филистинских, Колобовых, горожанских. Чуть потянуло порохом и они, вслед за хозяевами, улепетнули в Ригу, а то и еще дальше.
Гражданского населения в городе фактически не осталось. Многие ушли к партизанам, семьями укрылись в потаенных лесных лагерях. Многих фашисты угнали в Прибалтику и Германию на каторжные работы. О том, как это делалось, рассказал на допросе обер-ефрейтор Эдуард Шуберт, взятый в плен нашими разведчиками в начале июля. Его показания опубликовала фронтовая газета «За Родину»: «Я был в Пскове и видел всю картину разрушений. В Пскове было объявлено, что все население поголовно подлежит эвакуации. Людей толпами гнали по улицам, причем все вещи, кроме небольших узелков, приказано было оставить. К домам подъезжали грузовики, солдаты увозили оставленное в них имущество... Вскоре все было разграблено. Иконы с богатыми украшениями вывезены. Дорогое убранство разгромлено».
В опустевшем городе хозяйничала разнузданная гитлеровская солдатня. Командование требовало взрывать и сжигать все, чтобы заявить на достаточном основании: «Пскова больше нет и никогда не будет!» И «шульцы» старались. За две недели с 8 по 22 июля 1944 года они уничтожили сохранившуюся до той поры половину города: взорвали мосты через Великую и Пскову, разрушили электростанцию, водопровод, промышленные предприятия и все коммунальное хозяйство, разграбили школы и больницы, осквернили исторические памятники, обратили в руины центральную часть и привокзальный район Пскова. Материальный урон, причиненный Пскову гитлеровцами за период оккупации, исчислялся в ценах того времени в 2,5 миллиарда рублей.
Свои варварские действия фашисты не скрывали. Более того заботливо фиксировали на кино и фотопленке, описывали сладострастно и опоэтизированно. Как писал, например, корреспондент солдатской газеты «Ди фронт»: «Между темными облаками звезды блистали, как маленькие фонарики. На севере, над горизонтом, - желтая полоска. Над городом - красный отсвет. Время от времени полную ожидания тишину нарушает взрыв. Саперы за работой...И вдруг со всех сторон, со всех концов - треск. Всюду, кругом взрывы. Железнодорожные пути, фабричные здания, электростанция и белая водонапорная башня, характерная деталь в контурах города, рушатся. Дикий треск. Кругом жужжат осколки. Приходится нагибаться... светлеет. Но солнце не может прорвать серое облако дыма, стоящего над развалинами. Под мостом вспыхивает яркое пламя. Оглушительный треск. Железные фермы разламываются, взлетают вверх и рушатся в мутную воду... На следующий день могли отойти арьергарды... они оставили .после себя груды развалин».
Ниже текста сгоялз подпись автора панегирика тевтонскому вандализму: лейтенант Генрих Родемер.
В Пскове и его окрестностях гитлеровцы умертвили 220 тысяч советских людей - в три раза больше, чем было жителей в довоенном городе. В лагерях, находившихся в Черехе, Крестах, Корытове, Промежицах, возле кожевенного завода «Пролетарий» и в ряде других мест три года подряд непрерывно работала отлаженная с немецкой педантичностью машина смерти. Эту сторону своей «деятельности» гитлеровцы не хотели придавать гласности. Перед тем, как убраться из Пскова они предприняли судорожные попытки уничтожить следы чудовищных злодеяний. Даже ранним утром 22 июля 1944 года, когда наши подразделения ворвались в Кресты, там, на территории фильтрационного лагеря военнопленных, еще рокотал бульдозер, заравнивавший последнюю траншею, наполненную трупами.
После освобождения Пскова Чрезвычайная Государственная комиссия по расследованию злодеяний фашистских оккупантов выявила картину самоуправства фашистских властей и полного бесправия населения города. В обстановке тотального террора совершались многочисленные акции по уничтожению беззащитных людей. Такое не подлежит забвению и прощению.
По ту сторону псковского оборонительного района 42-я советская армия готовилась к решающим боям за освобождение города. Напряженно работали штабы. Разведчики то и дело получали задания добыть контрольных пленных. Часто предпринимались вылазки штурмовых групп к узлам сопротивления врага. То там, то здесь завязывались бои местного значения. Разными путями добывались нужные командованию разведывательные данные. Было, в частности, организовано контрольное перспективное фотографирование обороны противника на участке готовящегося прорыва. Самолеты «ИЛ-2» 958-го штурмового полка, оснащенные специальными фотоустановками, внезапно появились над оборонительными сооружениями врага и с предельно малой высоты запечатлевали их на пленке. С особым блеском выполнял эту работу лейтенант Николай Никитенко. Однажды, на подходе к участку фотографирования, он попал под сильный огонь зенитных пулеметов. Уменьшив высоту полета, находчивый офицер на повышенной скорости пролетел вдоль переднего края и произвел фотографирование небольшого участка. Затем, снова набрав высоту, бесстрашный пилот ушел вглубь своей территории. Возвратившись через некоторое время, повторил маневр и сфотографировал следующий участок переднего края. После обработки пленку немедленно доставили в штабы воздушной армии и фронта. За отвагу и мастерство Н.М.Никитенко был удостоен звания Героя Советского Союза.
26 июня боец 42-го отдельного инженерно-саперного батальона Н.В. Никитченко выполнял приказ по срочному минированию танкоопасного участка возле деревни Погостище. Работать приходилось под огнем артиллерии противника. Снаряды ложились близко. Руководивший минированием старший лейтенант Денисов погиб. Получил ранение и Никитченко. Однако он продолжал начатое дело. Вскоре в грохот разрывов вплелись звуки ревущих моторов и лязг гусениц. Поднявшись на бугор, сапер увидел: шесть «тигров» и два «фердинанда» с пехотой на броне теснили наши подразделения.
Никитченко подбежал к ровику, где хранились противотанковые мины, и стал расставлять их на пути движения вражеских бронированных машин. Один «тигр» подорвался и загорелся. Башенный стрелок другого танка увидел сапера и пулеметной очередью ранил его вторично. Работать стало еще труднее. Но тут подорвался на мине второй «тигр» и это придало новые силы. «Фердинанда» отважный воин взорвал, бросившись с миной под его гусеницы.
За героизм и самоотверженность, проявленные в этом бою, рядовому Никите Васильевичу Никитченко Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Обоюдная активность обороны требовала присутствия на переднем крае значительного количества воинов. Тем не менее во всех частях 42-й армии шла напряженная боевая учеба. Подразделения днем и ночью посменно отрабатывали задачи предстоящего наступления: штурма укрепленного населенного пункта и форсирования водной преграды в условиях, максимально приближенных к боевым. Как свидетельствует бывший командир 374-го полка 128-й стрелковой дивизии К.А. Шестак, бойцы учились воевать не числом, а умением, трудились с предельным напряжением сил:
«Мы знали, что нам предстоит с ходу, в короткие сроки, исчисляемые 2-3 часами, а на первом этапе минутами, форсировать реку Великую. Поэтому командиры подразделений по карте и по донесениям разведки в деталях изучали возможные места переправы, подступы к реке, ее берега, тыловые рубежи противника, резервы подручных средств. Мы не рассчитывали на табельные переправочные средства дивизии и армии, поэтому с самого начала ориентировали командиров и бойцов на русскую смекалку и находчивость: учили быстро и надежно строить плоты, используя бочки, ящики, двери, оконные и дверные коробки, ворота, телефонные столбы... ... Учебные атаки с форсированием реальной водной преграды следовали одна за другой. Много внимания было уделено преодолению заграждений с помощью удлиненных зарядов. Командиры и бойцы полка, несмотря на усталость, проявили высокое самосознание и боевое трудолюбие, доведя отработку элементов атаки, техники переправы и прорыва до совершенства, следуя при этом мудрой солдатской заповеди: «Больше пота - меньше крови».
Храбро и мужественно сражались в тылу фашистских войск народные мстители. Отряд эстонских партизан под командованием Леонида Мятинга, действовавший вдоль железнодорожной магистрали Псков-Валга, 21 июля 1944 года пустил под откос четыре железнодорожных состава с войсками и техникой противника, а также подорвал железнодорожное полотно на протяжении нескольких километров. Воины всех родов войск горели желанием быстрее освободить Псков, проявляли большой интерес к его славному историческому прошлому, фактам предвоенного развития, хотели знать все о бесчинствах оккупантов на территории древнего русского края. Этот интерес удовлетворялся беседами политработников, материалами, публикуемыми в газетах, листовками.
Автор документальной повести «Зарницы нашей юности» Г. Рукавишников воспроизводит одну из таких политбесед: «Она состоялась на безымянной высоте, с которой обозревались контуры томящегося под фашистским игом города:
- Товарищ майор, а где Череха, на которой Красная Армия дала немцам по зубам? Майор встрепенулся.
- Прямо перед нами речка Многа, вы ее знаете. А вон там, - он показал вправо, - Многа впадает в Череху. Там и шли бои в восемнадцатом году,
- А Чудское озеро далеко?
- За лесами, за долами, - улыбнулся Сергей Сергеевич. - Севернее Пскова, в той стороне. Знаменитое озеро! И вообще, Псковщина - удивительный край. Это земля и русского мужества, и русской поэзии. Ведь в этих краях, вон там, - его рука описала полукруг и указала на юго-восток - святые пушкинские места: Михайловское, Тригорское, могила поэта.
Каждое слово Сергея Сергеевича подчеркивало его влюбленность в Псковщину. Он и нас научил смотреть на все вокруг влюбленными глазами: казалось, тающие в легком июльском мареве псковские дали беззвучно звали, манили к себе.
С сопки спускались неохотно, оглядываясь, будто что-то потеряли».
В те дни фронтовая газета «За Родину» опубликовала статью писателя Александра Чаковского «Псков - город русский». Политотдел 3-й Московской Гвардейской Краснознаменной стрелковой дивизии выпустил яркую листовку, заканчивающуюся словами: «Гвардейцы-краснознаменцы - вперед на Псков!»
Какую судьбу уготовил гарнизону псковского укрепленного района командующий группой армий «Север» генерал-полковник И. Фриснер после сокрушительного удара соединений 1-й Ударной и 54-й армий со Стрежневского плацдарма и глубокого их прорыва в западном и северо-западном направлениях? Военная логика подсказывала только одно разумное решение: отводить войска из создавшейся ловушки на территорию Эстонии и Латвии. Отводить немедленно, пока советские авангардные части еще не перехватили и не оседлали железную и шоссейную дороги на Ригу. Тем самым избежать окружения.
Однако в критические моменты боевых действий гитлеровские военачальники не всегда руководствовались соображениями здравого смысла. Случалось, оказавшиеся в безнадежной ситуации соединения немецко-фашистских войск получали приказ не идти на прорыв, а сражаться на месте до последнего солдата. Отчаянное сопротивление, встреченное частями 119-го стрелкового корпуса и 291 -и стрелковой дивизии 67-й армии, наступавшим в те дни южнее Пскова, давало известные основания полагать, что дальнейшее развитие событий может быть направлено противником по такому руслу.
Командование 42-й армии и 3-го Прибалтийского фронта были к этому готовы. Имелся тщательно разработанный план прорыва псковского укрепленного района. Определены части усиления. Решены вопросы боевого и продовольственного обеспечения. Но для того, чтобы стянуть все необходимое к месту боя требовалось определенное время. Между тем данные всех видов разведки, поведение противника на переднем крае, непрерывно гремевшие в Пскове серии взрывов различной разрушительной силы и многие другие признаки свидетельствовали: противник не собирается удерживать город любой ценой. Следовательно действовать предстояло по второму варианту плана наступательной операции: наносить мощный удар по врагу в момент его ухода с переднего края. На плечах противника врываться в город. Без промедления, на подручных средствах форсировать реку Великую. Продолжать преследование отступающих фашистов на западном ее берегу.
Бывший пулеметчик стрелкового полка 128-й дивизии А. Рожалин вспомнил в одну из годовщин освобождения Пскова о своей беседе с офицером разведки, происходившей на переднем крае незадолго до начала наступления:
- Как ведет себя противник на вашем участке? - спросил он нас, пулеметчиков.
- Вроде бы присмирел, - отвечали ему. - По ночам слышим гул моторов тягачей. Или смена частей, или увозит тяжелую боевую технику...
- Правильно подметили, - сказал разведчик. - И что же вы так и позволяете ему увозить?
- Бьем в направлении шума... Минувшей ночью заставили фрицев бросить тягач с пушкой... Вон за срезанной сосной на пригорке чернеет...
Действия советских воинов и состоявшийся разговор очень характерны для того момента, когда все уже готово для нанесения решающего удара по врагу: сосредоточены на исходных позициях войска, пристреляны по целям орудия и минометы, саперы расширяют проходы в минных полях, «под пробку» заправлены горючим танки, самоходные орудия, самолеты. Поступит приказ командования, и вся эта, замершая в напряженном ожидании, могучая сила устремится вперед, к победе!
В соответствии с оперативным замыслом командования, 42-я армия наносила удар по противнику на восточном фасе псковского укрепленного района в направлении Гора, Черняковицы, Клишево. 128-я стрелковая дивизия генерал-майора Д.А. Лукьянова, разгромив 126-ю пехотную дивизию фашистских войск, очистив от врага расположенную в междуречье Псковы и Великой юго-восточную часть Пскова, должна была форсировать реку, захватить плацдарм на Завеличье и подготовить этот плацдарм для развертывания дальнейшего наступления войск армии. Вспомогательный удар планировалось нанести на северном фасе псковского укрепленного района противника, в обход неприступных Ваулинских высот, в направлении Абижа, Хотица, Верхние Галковичи, Овсище. 376-й дивизии генерал-майора Н.А. Полякова предстояло овладеть северным районом города -Запсковьем, выйти на Великую севернее кремля, форсировать реку, захватить плацдарм на западном ее берегу и подготовить его для развертывания дальнейшего наступления в сторону Эстонии.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ПСКОВА.

Горел и задыхался в дыме.     
Как пальцами глухонемой,
О прошлом башнями своими  
Рассказывает город мой...
Начальные строки давнего стихотворения Никандра Алексеева всплыли из глубин памяти именно сейчас, когда наша ретроспекция вплотную приблизилась к тем предрассветным минутам, с которых началось освобождение Пскова. Конечно, поэт не совсем прав в своем смелом образном обобщении. О прошлом мы судим не только по боевым рубцам на стенах и башнях древнего города. До нас дошли летописи, другие документы на пергаменте и бересте, предания и легенды, воскрешающие события глубокой старины. О том как Псков пережил периоды Гражданской войны и Великой Отечественной имеется, кроме официальных документов, множество воспоминаний непосредственных участников и свидетелей славных и горьких дел. На такой основе строится и наше повествование о Псково-Островской наступательной операции. Рассказ о разгроме последнего, еще не прорванного к тому времени участка линии «Пантера», не отступает от этого правила. Более того: ссылок на документы и солдатские мемуары в нем будет даже больше, чем в предшествующих главах.
128-я стрелковая дивизия находилась на фронте с первого дня Великой Отечественной войны. «Двадцать второго июня, ровно в четыре часа» она грудью встретила первый удар немецко-фашистских войск в Литве, на государственной границе. В ее истории были трудные дни отступления на восток под натиском превосходящих сил противника, активное участие в обороне Ленинграда, совместной операции Ленинградского и Волховского фронтов по прорыву блокадного кольца, сомкнувшегося вокруг великого города на Неве, Ленинградско-Новгородской наступательной операции.
Полки дивизии вышли на рубеж «Пантера». Дивизия находилась в ряду наиболее закаленных, испытанных в жестоких боях соединений Советской Армии. Полками, батальонами, ротами командовали в ней храбрые и умелые офицеры. Бывалые воины составляли цементирующую основу подразделений, к сожалению укомплектованных к моменту штурма Пскова лишь половиной личного состава.
Дивизия развернула свой боевой порядок восемью километрами восточнее Пскова. Первый его эшелон составляли правофланговый 533-й стрелковой полк (напротив деревень Лажнево и Клишево) и левофланговый 374-й стрелковый полк (напротив деревень Горнево и Бердово). 741-й полк (без первого батальона, выведенного в резерв командира дивизии) находился во втором эшелоне. Тревожную ночь с 21 на 22 июля 1944 года командиры всех степеней провели на своих командно-наблюдательных пунктах. На нейтральной полосе бесшумно работали саперы. Они снимали мины, проволочные заграждения и иные препятствия на направлениях движения наступающих подразделений. В расположение противника были направлены разведывательные группы. Какие-то вести они принесут?
Вспоминает бывший переводчик 533-го стрелкового полка Г.И. Ге-родник: «С НП виден освещаемый немецкими ракетами передний край. Изредка постреливают пулеметы. Как будто немец на месте? Но мы не особенно доверяем этим внешним приметам. Чтобы ввести нас в заблуждение, противник может оставить специальных ракетчиков и пулеметчиков...
На подходах к Лажневу в засаде сидит штурмовая группа, готовая в любую минуту ворваться в траншеи противника. Командир группы имеет телефонную связь с полковым НП.
В три утра с передовой звонят: на участке Лажнево немцы ушли из первых траншей. Командир полка подполковник Панин передает приказ штурмовой группе: немедленно занять свободные траншеи и продвигаться дальше, навязывая бой противнику.
Так начался бой с арьергардами противника за деревни Лажнево и Клишово. Особенно мешал нам так называемый «клишовский дот», из которого немцы вели фланговый пулеметный огонь. Наши отважные разведчики Василий Жуков и Роман Шалобода подползли к доту поближе и, забросав его гранатами, заставили фашистских пулеметчиков замолчать».
Одновременно на сближение с противником двинулся сосед 533-го полка справа - 374-й стрелковый полк. Вспоминает бывший пулеметчик А. Рожалин: «Окопами переднего края на нейтральную полосу быстро прошли, пригнувшись, саперы - снимать на проходах мины. Начали подтягиваться на исходный рубеж бойцы стрелковой роты, которой мы были приданы. Все возбуждены, напряжены.
Громом ударила наша артиллерия, перенеся огонь с первой линии обороны врага дальше, в глубину ее. Из полумрака, из болотных зарослей возвращается один из саперов с разведчиком.
- Болото проходите по нашему следу. Кругом все в минах.
Вот долгожданная сигнальная ракета. Следом за разведчиками мы гуськом, один за одним, шагнули в заросли болота. Из вражеских окопов застрочили автоматы, одна за другой взметнулись в небо ракеты... Подняв высоко на руках наш «максим», стараемся двигаться никуда не сворачивая, след в след.
Преодолевая последние метры топи, перепрыгивая с кочки на кочку, наконец-то достигаем твердого грунта. Летят во вражеский окоп гранаты. Справа, слева тоже слышны взрывы».
Сигналом для начала атаки послужили взрывы удлиненных зарядов, продублированные серией сигнальных ракет. Артиллерийская подготовка была короткой, но мощной, ошеломляющей. Свое веское слово сказали гвардейские минометы - прославленные «катюши».
Рассказывает бывший командир 374-го стрелкового полка полковник запаса К.А. Шестак: «Наш полк начал наступление 22 июля в 4 часа утра. Горизонт медленно прояснялся. С болота, которое лежало перед высотой Бердово, тянулся вверх сизый шлейф густого тумана. Как он был тогда кстати, этот туман! Он помог полку скрытно выйти к минным полям и проволочным заграждениям противника. Саперы лейтенанта Тиранова, в их числе рядовые Тетерев и Дзотов, обезвредили за день боя около тысячи мин и фугасов, подорвали с помошью тола несколько огневых точек врага, проделали 12 проходов в минных полях и заграждениях. Они открыли путь и дали сигнал к началу артподготовки...
Противник был застигнут врасплох. Он даже не успел занять огневые позиции и усилить линию обороны.
Поднявшись на высоту Бердово и имея ее в своем тылу, наш полк разорвал систему обороны гитлеровцев, атакуя с фланга, сравнительно легко овладел населенным пунктом Горнево.
Развивая наступление, 374-й стрелковый полк атаковал станцию Березка. Первый батальон под командованием капитана Н. Коротаева в 6 часов утра подошел к Крестам.
Действия 374-го стрелкового полка внесли серьезные коррективы в план развития операции. Предполагалось, что эта часть нанесет по врагу вспомогательный удар, так как перед ней простирался болотистый участок фронта, исключавший поддержку танков. Однако, умело используя тактическую внезапность, поддержанный мощным огнем артиллерии и атаками соседей, полк развивал наступление настолько успешно, что командование 42-й армии решило перевести сюда главные средства усиления. В то же время 533-й полк, захватив Лажнево и Клишево, встретил упорное сопротивление врага. Его продвижение вперед замедлилось.
В районе Крестов подразделения полка встретили сильное сопротивление. Под губительным вражеским огнем пехота залегла. Произошло самое опасное в разгар наступления. Казалось, атака вот-вот захлебнется.
С левого фланга противник уже готовил контратаку с танками. Он держался за Кресты, поскольку это был промежуточный рубеж обороны. Кроме того в этом районе размещался лагерь военнопленных. Фашистские изверги не успели всех их ликвидировать и замести следы своих черных дел. Решительные действия комбата Коротаева, комсорга полка лейтенанта Татаринова и замполита майора Донских помешали гитлеровцам учинить расправу над остальными военнопленными. А артиллеристы капитана Голованова, начальника артиллерии полка, в единоборстве станками противника расчистили путь пехоте».
Убегая из Крестов, гитлеровцы бросили в поселке значительное количество техники, оружия и боеприпасов. Много фашистских солдат нашли здесь могилы, многие сдались в плен. Полк, продолжая наступление, первым завязал бой непосредственно за Псков. Несмотря на то, что оба его фланга, ввиду отставания соседей, оказались открытыми, батальоны углубились в окраинные улицы города, вышибая немецких автоматчиков из домов и развалин.
«Первая стрелковая рота первого батальона, где командиром тов. Ярушенко и парторгом старшина Шувалов, на плечах отступавшего противника ворвалась в город, и потом сходу завязался бой на восточном берегу реки Великой. Смело и решительно действовали бойцы этой роты товарищи Гусев, Капсов и другие.
Укрепившись на восточном берегу реки Великой командир взвода, член ВКП (б) лейтенант Прийпечук умело расставил огневые средства, чем помог третьей стрелковой роте выйти к реке...» - отмечалось в политдонесении начальника политотдела 128-й стрелковой дивизии, отправленном в тот день политуправлению 42-й армии.
Командование дивизии поддержало наступательный порыв полка, приняло меры по обеспечению его флангов. С этой целью в распоряжение командира 374-го полка был передан 1-й батальон 741-го стрелкового полка, находившийся в резерве командира дивизии. Командир батальона капитан И.И. Баранов немедленно развернул свои подразделения на правом фланге 374-го полка и повел их в наступление.
374-й полк, миновав Крестовское шоссе, задержался возле железнодорожного переезда.
«Из развалин завода «Выдвиженец», - вспоминает И. Марков, бывший сержант армейской роты связи, продвигавшейся в боевых порядках пехоты, - застрочили пулеметы. Бойцы залегли. Попробовали пойти в обход, но и слева из разрушенного здания вокзала нас встретили огнем. Тогда батальон поднялся в атаку. Грянуло дружное «Ура!» Захлебнулись вражеские пулеметы, побежали гитлеровцы. И вот я уже на территории завода «Выдвиженец», в первом, пусть разрушенном, но зато освобожденном здании родного города. А соседний батальон выбивал в то время гитлеровцев из здания вокзала».
Очисткой вокзала и всего комплекса пристанционных зданий от гитлеровских солдат занимались следовавшие во втором эшелоне дивизии подразделения 741-го стрелкового полка. Закопченые руины вокзала зияли мрачными провалами высоких оконных проемов. За ними засели автоматчики. Но им пришлось либо бежать оттуда, либо остаться там навсегда.
Железнодорожное полотно фашистские саперы изувечили изощренно. С этой целью они использовали специальную машину, влекомую двумя паровозами. Она перерубала деревянные шпалы посредине. Одновременно выдергивались из гнезд костыли. Вся конструкция сдвигалась с места, становилась непригодной для движения поездов.
Местами железнодорожная насыпь оказалась взорванной на такую глубину, что воронки заполнились грунтовыми водами. С боем давался каждый шаг, - продолжает И. Марков,- в развалинах домов засели фашисты. Вокруг ни одного целого дома, одни руины....Вот уже развалины гостиницы «Октябрьская». У Летнего сада я остановился, посмотрел на часы. Ровно 9 утра. Мы находимся в центре родного города.
Освобождая Псков, наши воины стремились не допустить гибели того, что не успели уничтожить фашисты. Об этом краткий мемуар рядового участника тех сражений В. Дернова, опубликованный в «Псковской правде» 22 июля 1947 года:«С трудом перебравшись через старинную крепостную стену, мы укрылись от артиллерийского обстрела у маленького зеленого домика по Гоголевской улице, 48. Рядом догорал такой же зеленый дом. Соединяющий их досчатый забор пылал, огонь уже подходил к маленькому домику.
Майор П.И. Прохоров (начальник штаба 741-го стрелкового полка посмотрел на нас, потом на забор - солдаты поняли без слов: он хотел спасти от огня маленький зеленый домик. Мы дружно навалились на забор, свалили и растащили горящие доски. Маленький зеленый домик был спасен».
От Летнего сада и Дома Советов воины 374-го стрелкового полка и приданного ему первого батальона 741-го полка, тесня арьергардные подразделения противника, продвигались к реке Великой, прикрываясь плитняковой стеной Окольного города, развалинами домов на улицах Свердлова, Гоголевской, Некрасовской, Советской, Урицкого. Они вышли на восточный ее берег на участке от Георгиевского взвоза до Покровской башни. С Завеличья на них обрушился шквальный огонь фашистских пулеметов, минометов и артиллерийских орудий. Толстые стены, возведенные предками, надежно защищали бойцов от пуль и осколков.
УНИЧТОЖИВ мосты и переправочные средства, фашисты явно рассчитывали задержаться на некоторое время на широком и глубоком водном рубеже, выиграть время для перегруппировки своих потрепанных частей. Но 374-й полк приступил к форсированию реки Великой незамедлительно. В его составе находился заблаговременно созданный на базе пятой роты, которой командовал старший лейтенант И.А. Головко, десантный отряд из ста пятидесяти умеющих плавать воинов-добровольцев. К всеобщей зависти отряд имел в своем распоряжении табельные средства для переправы - надувные жилеты. Хватало их далеко не на всех. Большинству десантников пришлось обходиться самодельными плотиками и набитыми соломой плащпалатками.
Из доклада командира 128-й стрелковой дивизии генерал-майора Д.А. Лукьянова и начальника штаба дивизии гвардии полковника Н.В. Лысенко командованию 3-го Прибалтийского фронта: «Псков был превращен противником в мощный узел сопротивления. В зданиях установлены пулеметные точки, в фундаментах домов оборудованы дзоты и доты. Улицы и большая часть домов заминированы, на перекрестках установлены фугасы. На шоссе Псков-Рига к деревьям были привязаны заряды с электрическими взрывателями...
Подразделения полка с ходу начали штурм города. Вперед были выдвинуты штурмовые группы, которые быстро и умело начали обезвреживать минные поля... За штурмовыми группами следовала пехота... Артиллеристы, двигая орудия в боевых порядках пехоты, огнем прямой наводки уничтожали дзоты и открытые огневые точки противника, прокладывая путь пехоте.
К 9.00 22 июля восточная часть г. Пскова с боями была очищена от противника и наши подразделения вышли на берег реки Великой».
Вспоминает бывший командир 374-го стрелкового полка К.А. Шестак: «И вот 22 июля в 10 часов утра караван самодельных плотов и плотиков взял курс на Мирожский монастырь и церковь Климента. Мой КНП был оборудован на вершине небольшого холма рядом с Покровской башней. Отсюда открывался хороший обзор обоих берегов реки, церкви и монастыря. Для поддержки десанта огнем и подавления вражеских огневых средств 374-му полку был придан 705-й ИПТАП. Все 36 орудий этого полка мы поставили на берегу реки для ведения огня прямой наводкой. С командиром десантного отряда КНП имел прямую связь - подводную телефонную, радиосвязь и визуальную.
Уже к 11 часам утра 22 июля плацдарм на противоположном берегу был завоеван и прочно удерживался нами».
Подвиг Ивана Головко и его доблестного десантного отряда, первым форсировавшего реку Великую более чем двухсотметровой ширины и под ураганным огнем с боем занявшего и удержавшего до переправы главных сил полка плацдарм, несмотря на неоднократные яростные контратаки противника, действовавшего превосходящими силами, еще ждет своего вдохновенного певца. Мы же и в данном случае попытаемся восстановить картину боя при помощи свидетельств его непосредственных участников и документов.
Вспоминает бывший пулеметчик 374-го стрелкового полка А. Рожалин: «Мы с пригорка прикрываем их огнем своего «максима». Бьем по зарослям противоположного пологого берега, откуда строчат по реке фашистские автоматчики.
На воде начали взмывать вверх фонтаны: вражеские засады с противоположного берега вдруг повели сильный обстрел минами. Переношу огонь своего пулемета в глубину противоположного берега. Скорей бы наши переплыли!
Откуда-то справа, вдоль реки, застрочил вражеский пулемет. Ага! Вон с того разрушенного кирпичного здания. Разворачиваю свой пулемет туда, вступаю с ним в поединок. Фашист засек и наш пулемет: кругом зацокали, засвистели пули. Вдруг рядом ухнула противотанковая пушка. Ко мне подползает лейтенант-артиллерист, с которым здесь, на берегу Великой оказались рядом. Он упал на землю, выпустив из рук бинокль, из его шеи хлынула кровь.
Мы были поражены одной вражеской миной. Но я был тяжело ранен. А он? Не знаю».
Еще раз обратимся к политдонесению начальника политотдела 128-й стрелковой дивизии П.П. Казьмина политуправлению 42-й армии: «Исключительные образцы мужества и отваги воины наших частей показали в жарких боях при форсировании реки Великой. Пятая стрелковая рота 374 с.п. (ком. т. Головко) с ходу бросилась вплавь, используя при этом бревна, доски, снопы сена и т.д. Сержант Балдаков с катушкой за плечами переправился на противоположный берег и дал своевременно связь командованию.
Красноармеец Самойлов (374 с.п.) по разрешению командира батареи, переправившись на западный берег Великой, из-под носа противника угнал лодку, на которой потом было переправлено много людей и техники».
Дополним его строками из политдонесения штаба 42-й армии от 22 июля 1944 года: «Особенно отличился пулеметный расчет Гуськова, непрерывно обеспечивавший форсирование реки.
Артиллеристы 76-й минометной батареи под командованием Шуцкого и парторга Поспелова метко поражали вражеские огневые точки. Орудийные расчеты Чернова, Кузнецова и Мельника прямой наводкой заставили замолчать огневые точки противника.
Отлично прикрывал переправу и пулеметный расчет 1-й стрелковой роты под командованием парторга роты сержанта Шмакова. Бойцы открывали прицельный огонь, как только немцы пытались задержать продвижение подразделения».
Отмечались в этом документе и многие другие смелые поступки советских воинов. Боец взвода разведки Николай Красавин отправился с группой товарищей на западный берег Великой за «языком». Захватив двух пленных, он заставил их войти в воду и плыть впереди себя. При переправе один из них попал под фашистскую пулю и утонул. Другой был доставлен в полк, где дал ценные сведения о намерениях врага и его силах.
Среди героев переправы документы донесли до нас имена связистов Рогачева и Сиверова.
Лучшая характеристика личных и командирских качеств Ивана Головко содержится в представлении его к награждению орденом Красного Знамени: «В боях за город Псков примером личной храбрости и умелым управлением ротой достиг блестящего выполнения поставленных задач. Рота т. Головко под огнем противника на подручных средствах и вплавь первая форсировала реку Великую, захватила плацдарм на западном берегу, тем самым решив успех форсирования реки и полного освобождения г Пскова от фашистских захватчиков. Тов. Головко в момент форсирования реки был ранен, но поле боя не покинул. При высадке на западном берегу первой группы в 5 человек во главе с Головко противник, численностью до 20 человек перешел в контратаку. Тов. Головко смело принял бой, лично уничтожил несколько гитлеровцев. В бою по закреплению и расширению плацдарма рота старшего лейтенанта И.А. Головко уничтожила до 15 огневых точек противника».
Уже начало смеркаться, когда 374-й стрелковый полк полностью завершил форсирование Великой и продолжил наступательные действия на западном берегу реки.
Части 128-й стрелковой дивизии форсировали реку Великую и в других местах. 741-й полк в тот же день форсировал реку в районе Профсоюзной улицы и взорванного моста Красной Армии. 533-й полк 23 июля - выше железнодорожного моста и в районе Корытова,
Вот как описывает переправу 533-го полка Г.И. Геродник: «Спустились мы по крутой набережной вниз к реке. Смотрим вправо: мосты взорваны, понтонных переправ еще нет. Остается единственный выход: пустить в ход солдатскую смекалку, использовать подручные средства. И медлить нельзя ни минуты: следом за нами по крутому косогору сбегают бойцы стрелковых батальонов и на ходу подбирают все, что может держаться на воде: доски, бревна, прясла заборов, двери, ворота, пустые бочки из-под горючего...
Кое-где валялись вдоль берега рыбацкие лодки. Но в корме каждой из них зияла огромная дыра: немцы подорвали их толовыми шашками.
Надо полагать, наша маленькая флотилия выглядела очень забавно.
Вокруг нас то дальше, то ближе взмывали фонтаны воды. Это немцы обстреливали переправу из орудий и крупнокалиберных минометов. Но стреляли уже издалека. А неприцельная стрельба малоэффективна. Так что наш разведвзвод переправился на Завеличье без потерь.
Собрались мы вместе и, прежде чем двигаться дальше, оглянулись назад. Стрелковые батальоны форсировали реку в нескольких местах. Солдаты переправляли на плотах и плотиках ящики с боеприпасами, пулеметы, минометы и даже противотанковые пушечки. На восточном берегу выгружали из машин свое хозяйство понтонные части.
Взглядом попрощались мы с Псковом, с которым сдружила нас военная судьба. Старинный город, лежащий в руинах, оставался прекрасным и величественным, напоминал тяжелораненого витязя. Мы были уверены, что народ-целитель даст богатырю испить живой воды и скоро поставит его на ноги».
Когда батальон капитана Н.С. Каратаева, прорвав тактическую глубину обороны фашистов, завязал бой на окраине поселка Кресты, на северном фасе псковского укрепленного района, где изготовилась к наступлению 376-я стрелковая дивизия генерал-майора Н.А. Полякова, еще царила тяжелая предгрозовая тишина. Застыли у орудий в напряженном ожидании артиллеристы, готовые обрушить на головы фашистов смертоносные гранаты. Бойцы стрелковых рот с оружием в руках стояли в траншеях, ожидая приказа на атаку.
Фашисты не выдержали этого напряжения. Возвратившиеся из поиска разведчики доложили, что немцы начали отход к Пскову. И тогда ровно в 6.00 поступил приказ о переходе в наступление.
Рассказывает ветеран 1250-го стрелкового полка, бывший командир взвода радиосвязи А. Миндлин: «Прорвав оборону противника, роты ворвались в опорный пункт Гора. Расположенный на высоте, он был опоясан со всех сторон колючей проволокой, минами и траншеями полного профиля и, казалось, был неприступен. Одним из тех, кто первым поднял бойцов в атаку и увлек за собой взвод, был лейтенант Михаил Иванович Судаков...
На самой вершине немецкого дота парторг роты В. Силов прикрепил красный флажок.
А тем временем, сбивая сопротивление отдельных групп, батальоны полка подходили к деревне Абросово.
Как только затрепетал на утреннем ветру красный флажок над деревней Гора, командир полка подполковник Глушков доложил комдиву о том, что полк прорвал немецкую оборону и гонит противника в сторону Пскова.
И тогда по приказу командира дивизии один за другим перешли в наступление два других полка.
В 6.30 прорвал оборону противника 1252-й стрелковый полк, находившийся справа от нас, а через 15 минут после него перешел в наступление и 1248-й, занимавший позиции восточнее Псковского озера.
Ровно в полдень наш 1250-й полк завязал бой на северной окраине Пскова. И первыми, кто переступил здесь городскую черту Пскова, были бойцы разведвзвода лейтенанта Борисова. Батальоны устремились к реке Великой, сметая со своего пути оказывающие сопротивление группы фашистов, которым уже не было дороги назад. О них «позаботились» свои, взорвав все мосты через реку.
Одну из стрелковых рот вел лейтенант Мурашев. Четыре ранения и три контузии имел этот боевой офицер. Четыре миномета и шесть пулеметов - первые боевые трофеи бойцов его роты. Во главе ротной разведки шел командир отделения Трофимов. Вызвав на себя огонь, он выявил расположение огневых точек противника и, завязав бой с целью прорыва к Великой, лично уничтожил четырех фашистов». По рации, развернутой сержантом Клоновцом возле церкви Варлаама Хутынского, подполковник А.И. Глушков доложил командиру дивизии о том, что его батальоны вышли на берег Великой севернее устья Псковы и готовят подручные средства для переправы на западный берег.
К 15.0022 июля 1944 года полки 376-ой стрелковой дивизии вышли на правый берег реки Великой повсеместно от Псковского озера до устья Псковы. В руках противника оставалось только Завеличье. Фланги наступающих дивизий сомкнулись, образовав единый фронт от Муровиц до впадения в Череху. В первый день наступления наши части продвинулись вперед на 8-12 километров.
Много опасного труда выпало в горячие часы наступления на долю чернорабочих войны - саперов. Они обезвредили тысячи мин и фугасов на улицах Запсковья и на берегу Великой. К очищению от взрывоопасных предметов берега реки удалось приступить только с наступлением сумерек. В светлое время дня этому препятствовал бешеный огонь фашистских пулеметчиков с Завеличья. Среди саперов, самоотверженно поработавших в тот день, находился старший сержант Петр Поздеев, удостоенный за мужество, проявленное в бою за освобождение родного города, ордена Славы III степени.
376-я стрелковая дивизия форсировала Великую на исходе ночи с 22 на 23 июля. О том, как это происходило, поведал в своих воспоминаниях А. Миндлин: «Рассвет еще не наступил, когда от нашего берега бесшумно отплыли несколько самодельных плотов с разведчиками, саперами и бойцами стрелковых рот. Среди них - разведчик Русов, сапер Сердюков, командир стрелкового отделения сержант Зябликов и другие. Все они немедленно приступили к разминированию берега, еще занятого противником, и выявлению его огневой системы.
Пулеметчик 3-й стрелковой роты красноармеец Халилов обнаружил оставленные немцами лодки. Скрепив их одну с другой, он вернулся обратно, чтобы переправить свой взвод.
В 4 часа утра 23 июля 1944 года полк приступил к форсированию Великой. Удивительная флотилия, состоявшая из плотов и дырявых лодчонок, бревен и досок, развернутым строем, под прикрытием всех видов огня, двинулась навстречу направленным в лицо пулеметным стволам. Батальоны пошли на штурм Завеличья. И не было силы, что смогла бы остановить нас тогда...
Часть пулеметчиков была оставлена на правом берегу для прикрытия нашей переправы. Среди них - командир расчета младший сержант Пастухов. Это он одной очередью заставил умолкнуть вражеский пулемет, мешавший переправе. Поддерживая наступающих бойцов, бил из своего пулемета красноармеец Панкратов...
Рвутся в воде мины и снаряды. Водяные фонтаны всюду - и за нами, и с обеих сторон, и впереди. Подбираем в воде раненого. Не все тогда доплыли до места высадки.
Поистине героизм бойцов был массовым. Старшина Балуков, исполнявший обязанности командира взвода 2-й пулеметной роты, завязал бой с фашистами на занятом плацдарме. Раненый в правую руку, он продолжал командовать взводом, подавившим две огневые точки противника и уничтожившим двадцать немцев.
Где-то недалеко били фашистов отделения Ивана Гончарова и москвича Виктора Морозова. В боевых цепях наступающих находился комсорг 2-го батальона Юрий Занонов. Будучи сапером по специальности, он сам обезвредил около двух десятков противопехотных прыгающих мин, расчистив путь своим бойцам.
А тем временем саперы, вернувшись на правый берег с освободившимися лодками и плотами, продолжали переправлять подразделения полка. Всего лишь полтора часа понадобилось, чтобы полковая артиллерия оказалась на левом берегу Великой».
«С 2.00 23 июля 1944 года под давлением переправившихся на левый берег реки наших подразделений, арьергарды противника начали отход на запад. К 4.00 Псков и левый берег реки Великой полностью были очищены от противника» - сообщалось в краткой сводке о боевых действиях 42-й армии». . ...
Южнее Пскова в те же дни вела наступательные действия 291 -я стрелковая дивизия 67-й армии. Гитлеровцы сопротивлялись ее натиску жестоко. 506-му полку, например, потребовалось три дня для того, чтобы оттеснить подразделения врага с рубежа Трегубово-Абросово и выйти на лесистый берег реки Великой южнее деревни Башмаково, то есть пройти с боями 10 километров. Полк предпринял попытку ночью, в дождь форсировать реку на подручных средствах. Однако только одному батальону удалось переправиться через неширокую протоку и закрепиться на небольшом, заросшем кустарником островке, намытом на излучине своенравной рекой.
«А по правую и левую сторону от острова - при мутных вспышках ракет это было видно и без докладов - форсирование захлебнулось в водах Великой и вражеском огне. Поверхность реки опустела, последние пловцы, подгоняемые взрывами, выбирались на берег и исчезали в кустарнике»,- таково свидетельство участника боя, в то время комсорга полка Г.П. Рукавишникова. Далее он пишет: «Бои под Псковом... были напряженные и сильно потрепали полк: роты первого эшелона настолько поредели, что командованию пришлось пополнять их за счет и без того ослабленного третьего батальона. Форсировать Великую не удалось: очень уж крепкой оказалась вражеская оборона на этом участке. После освобождения соседями Пскова полк по приказу командира дивизии, с наступлением суме- рек, оставив прикрытие, совершил марш к деревне Выдра и переправился вброд на захваченный соседями плацдарм, чтобы ударить с него во фланг. Противник начал отходить. Ударом с фронта и обходным маневром с фланга мы взяли Опарине, где враг оставил машины, понтоны и немало другой боевой техники. С этого рубежа дивизия и была выведена в резерв фронта».
Сковывая и отвлекая на себя силы противника, полки 291-й стрелковой дивизии способствовали успеху частей 42-й армии, штурмовавших псковский укрепленный район с востока и севера. Но выйти в тыл псковской группировки врага, как это предусматривалось планом операции, им не удалось.
В дни боев за освобождение Пскова погода способствовала активным действиям авиации. Наши штурмовики, бомбардировщики, истребители господствовали в воздухе. Отлично действовал личный состав 305-й штурмовой дивизии, которой командовал полковник Ф.И. Полушин. Она имела боевую задачу: бомбардировочными и штурмовыми ударами обеспечить прорыв обороны противника и сопровождать наступление 54-й армии, уничтожать огневые средства и живую силу противника на поле боя, в опорных пунктах и узлах сопротивления, плавучие средства на Псковском озере, срывать автомобильные и железнодорожные перевозки.
С восходом солнца 17 июля развернулась напряженная боевая работа. Группа за группой по 4-8 самолетов ИЛ-2 наносили удары по врагу- Герой Советского Союза старший лейтенант В. Акуленко во главе своей четверки произвел штурмовку автоколонны противника с высоты 250-300 метров. Затем, снизившись до бреющего полета, сделал еще четыре захода и уничтожил до 30 автомашин и до взвода пехоты. За день летчики дивизии выполнили 213 успешных боевых вылетов.
18 - 23 июля полки дивизии выполнили по 40-50 боевых вылетов ежедневно, уничтожая живую силу и технику фашистских войск в районе Пскова и Острова. Не подлежат забвению имена прославленных летчиков коммунистов, Героев Советского Союза Н. Быкова, М. Марзакова, П. Дьяченко, которые возглавили группы штурмовиков. Мощными ударами, умелыми дерзкими действиями они сеяли страх и панику в стане врага. 136
В боях за Псков выдающийся подвиг совершил летчик-истребитель 254-го истребительного авиаполка 269-й авиадивизии капитан Василий Кузьмин Сидоренко. Фронтовая газета «За Родину» 24 июля 1944 года в корреспонденции «Один против пятнадцати» писала: «Коммунист капитан Василий Кузьмич Сидоренко барражировал над районом юго-западнее Пскова. Летчик заметил в воздухе три группы вражеских бомбардировщиков и истребителей в количестве 15 самолетов, направляющихся в район действий наших наземных войск. Капитан Сидоренко, не раздумывая, вступил в неравный бой. Он атаковал ведущего одной из групп и сбил его. На выходе из атаки пулеметной очередью капитан Сидоренко сбил второй Ю-87. Умело маневрируя, летчик оказался над строем немецких самолетов и спикировал на одного из них. Горящий «Юнкере» пошел вниз. Советского асса атаковали истребители противника, сопровождавшие своих бомбардировщиков, Сидоренко смело вступил с ними в бой и еще сбил одного «Фокке-Вульфа». Однако его самолет был тоже подбит. Раненый в руку и обе ноги, летчик опустился на парашюте в расположение своих войск.
На вопрос командира авиасоединения, наблюдавшего воздушный бой: «Знаете ли вы, со сколькими самолетами врага дрались?» - капитан ответил: «Нет, не считал. Истребитель не считает, а бьет».
Президиум Верховного Совета СССР присвоил Василию Кузьмичу Сидоренко высокое звание Героя Советского Союза.
Подвиг легендарного Гастелло повторил 22 июля 1944 года коммунист командир звена 807-го штурмового авиаполка 209-й штурмовой авиадивизии лейтенант Яков Ляхов. Во главе шестерки ИЛ-2 он вылетел «утюжить» колонны танков и бронетранспортеров противника, отходившие из Пскова по шоссе в направлении Риги. Наши летчики обнаружили большое скопление автомашин с пехотой, танков, бронетранспортеров и нанесли по ним мощный удар. В стане врага началась паника, возникли пожары. В это время истребителям противника удалось скрытно подойти и атаковать нашу шестерку. Самолет Якова Ляхова был подожжен. В машине еще оставалось много бомб, снарядов, горючего. Лейтенант принял решение и передал по радио на свой аэродром: «Иду на таран». Самолет, объятый пламенем, взорвался в расположении вражеской колонны. Так закончился 153-й боевой вылет отважного сокола.
Лейтенанту Якову Яковлевичу Ляхову и стрелку-радисту самолета старшине Владимиру Ивановичу Христофорову Президиум Верховного Совета СССР присвоил звание Героев Советского Союза посмертно.
В боях за освобождение Пскова вновь отличился Герой Советского Союза летчик Анатолий Карпов. 22 июля он вылетел на бомбежку в составе шестерки самолетов ИЛ-2. По следу гусениц обнаружили замаскированные в кустах танки и пехоту, сосредоточившиеся для контратаки во фланг наших наступающих частей. Внезапный удар, нанесенный по скоплению вражеских сил шестеркой Карпова сорвал замысел врага. Уцелевшие танки и следовавший на их броне десант пехоты в беспорядке бежали на запад.
Летчик-истребитель Алексей Кобеляцкий и его ведомый Василий Тормышев получили задание - прикрыть с воздуха один из участков линии фронта северо-восточнее Пскова. Выйдя на боевой курс, они вскоре увидели шесть фашистских самолетов. Два из них были сразу сбиты. На выручку своим прилетели вражеские машины, находившиеся неподалеку. Завязался неравный бой. Александр Кобеляцкий пал смертью храбрых. Посмертно он награжден орденом Красного Знамени.
Это лишь малая часть подвигов, совершенных краснознаменными рыцарями неба в период подготовки и проведения Псковско-Островской наступательной операции. Храбрыми и умелыми воздушными бойцами зарекомендовали себя в те дни летчики-истребители В. Жиляков, И. Педан, А. Хрущ, В. Труханов, К. Бамаев и многие другие. Они сбили в общей сложности 143 самолета противника.
Заря освобождения поднялась над руинами Пскова вместе с утренней зарей. Наши войска продолжали гнать гитлеровцев на запад и к исходу дня 23 июля, очистив от них более тридцати населенных пунктов, вышли к границе Эстонской ССР (по предвоенному административному делению). Утро занималось тихое, солнечное. Не строчили пулеметы и автоматы, смолкли раскаты артиллерийских залпов. Реже взрывались мины. Пожарища уже не пылали, а чадили последним едким дымом головешек. В ярких лучах солнца над городом торжественно реял красный флаг.
По радио прозвучал голос диктора Левитана, огласившего Приказ Верховного Главнокомандующего. За исключительный героизм, проявленный при освобождении Пскова, мощного опорного пункта обороны немцев, прикрывавшего пути к южным районам Эстонии -войскам 3-го Прибалтийского фронта объявлялась благодарность.
Вечером 23 июля 1944 года Москва от имени Родины салютовала доблестным частям и соединениям, освободившим древний русский город на реке Великой, двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий.
128-й и 376-й стрелковым дивизиям, 122-му минометному, 631-му зенитному полкам, 52-му Гвардейскому отдельному Краснознаменному тяжелому артдивизиону, 38-му отдельному понтонно-мостовому батальону, 85-му отдельному полку связи, особо отличившимся в боях по прорыву псковского укрепленного района, присваивалось почетное наименование - Псковских.
Президиум Верховного Совета СССР наградил орденом Красного Знамени 374-й стрелковый полк 128-й Псковской стрелковой дивизии и 1250-й стрелковый полк 376-й Кузбасско-Псковской Краснознаменной стрелковой дивизии. Солдаты, офицеры и генералы, отличившиеся в боях, были отмечены боевыми орденами и медалями. Самым доблестным присвоено высокое звание Героев Советского Союза.
После освобождения Пскова 3-й Прибалтийский фронт получил приказ наступать в общем направлении на Алуксне, Валга. Главный удар вновь переносился в полосу 1-й Ударной армии, которой передавалась часть сил 54-й армии. К исходу дня 31 июля войска фронта вышли за заранее подготовленный фашистами рубеж «Мариенбург», проходивший от Псковского озера по линии Иваново Болото, Паниковичи, Лавры, восточнее Гульбене.

ПСКОВУ ВОЗВРАЩЕНА СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ.

Полевое управление 42-й армии с марта 1944 года дислоцировалось в прифронтовом лесу возле станции Торошино. 22 июля, когда воины 128-й и 376-й стрелковых дивизий ворвались в Псков, командующий генерал-лейтенант В.П. Свиридов отдал распоряжение готовить штаб к перемещению в направлении на запад. Одновременно он приказал майору А. Гусько, назначенному военным комендантом Пскова, немедленно приступить к исполнению обязанностей.
Майор, с группой автоматчиков и приданными комендатуре саперными подразделениями, вошел в окутанный горьким дымом пожарищ Псков во второй половине дня. В то время противник, в основном отброшенный на Завеличье, еще удерживал кремль. С высоты колокольни Троицкого собора строчили пулеметы, прижимая наших бойцов к булыжникам рыночной площади. Оттуда же корректировался по радио огонь вражеской артиллерии, стрелявшей с западного берега реки.
Фанатически преданные фашистскому режиму смертники забаррикадировались в массивном здании Госбанка и других домах центральной части города. Они имели задачу: любыми средствами задерживать продвижение советских подразделений к местам переправ, передавать по радио сведения о местах сосредоточения наших войск в городе.
Люди, хорошо знавшие город, а среди штурмовавших Псков такие встречались, ревностно выполняли обязанности проводников. Так недавний партизан Сергей Павлов показал артиллеристам сравнительно безопасный путь к кремлю. Они провели орудия по улицам Карла Маркса и Единства, заняли огневые позиции в развалинах Гостиного двора и приступили к уничтожению вражеских пулеметных гнезд прямой наводкой. Он же привел несколько подразделений на исходные рубежи для форсирования реки Великой.
В центре и на окраинах города с громом и треском то и дело взлетали в воздух отдельные строения. То срабатывали заложенные фашистами перед отступлением взрывные устройства с часовыми механизмами и мины с различного рода «секретами» и «сюрпризами». Один из бойцов, следовавших вместе с майором А. Гусько, нес ведро и кисть. Он часто останавливался, мазал клейстером участок стены и прикреплял к нему листовку. Шедшие следом читали «Приказ № 1», датированный 22 июля 1944 года. Текст этого документа гласил: «Сегодня город Псков освобожден частями Красной Армии. Немецко-фашистские захватчики навсегда изгнаны из города и этим самым положен конец произволу, насилию и зверству, творимым ими на протяжении трех лет. Город Псков, как и сотни других городов Советского Союза, стал вновь советским.
Отныне все приказы, распоряжения и порядки, установленные немецко-фашистскими властями отменяются.
В городе восстанавливается советская власть и все права граждан, предусмотренные сталинской конституцией. В целях установления в городе порядка приказываю:
1. В связи с близостью фронта город Псков объявляется на военном положении.
2. Временно, до прибытия местных советских органов, всю власть в городе сосредотачиваю в своих руках.
3. В городе устанавливается следующий порядок, обязательный для выполнения всем гражданским населением и военнослужащими:
а) строжайшее соблюдение всех правил светомаскировки;
б) движение по городу гражданского населения разрешаю только с 8 до 20 часов, в остальное время появление на улице категорически запрещаю.
4. Гражданским и военнослужащим немедленно принимать меры по ликвидации пожаров, не допускать разрушения построек и расхищения государственного и частного имущества.
Все лица, замеченные в грабеже и разрушениях зданий, будут привлечены к ответственности по законам военного времени.
5. Запрещаю самовольное занятие зданий города до моего разрешения.
6. Гражданам, знающим заминированные участки, склады оружия, боеприпасов, военного имущества и продовольствия, а также места, где скрываются немецкие солдаты и офицеры, немедленно докладывать об этом в комендатуру города.
7. Призываю население города к соблюдению строжайшей бдительности, порядка, организованности и выполнению требований настоящего приказа.
Комендант города Пскова майор Гусько».
Правда, читать приказ, кроме бойцов комендатуры и проходивших через город военных, было практически некому. Из 62 тысяч довоенного населения в освобожденном Пскове оставалось около 150 человек. 11 полуживых людей спаслись в подвалах паровозного депо. В подвале больницы для русских на бывшем Печорском подворье было обнаружено 55 советских граждан, 2 врача и небольшая группа обслуживающего медицинского персонала. Отдельные семьи укрывались в кладбищенских склепах и тщательно замаскированных ямах на огородах.
Майор Гусько занял под комендатуру двухэтажный особняк на Гражданской улице. Рубленый из бревен, но покрытый снаружи и изнутри толстым слоем штукатурки (такие здания строились в городе по типовым проектам во второй половине XIX века), крытый черепицей он уберегся от пожара, превратившего в пепел многие городские постройки.
Дом стоял вблизи основной магистрали города - Пролетарского бульвара, переходившего за крепостной стеной окольного города в Октябрьскую улицу, упирающуюся в Базарную площадь, за которой находились мосты через реки Великую и Пскову. Это обстоятельство и сыграло решающую роль при выборе помещения для комендатуры.
Комендант распорядился, чтобы саперы занялись прежде всего разминированием Пролетарского бульвара и Октябрьской улицы (с 1954 года это единый Октябрьский проспект). По ним шло основное движение войск. На закоптелых руинах вскоре появились первые надписи: «Дом разминирован. Л-т Корнеев».
Наступила тревожная ночь с 22 на 23 июля. Там и сям в городе трещали автоматные очереди, рвались гранаты. То наши воины «выковыривали» смертников из их убежищ. Сергей Павлов привел фашистского офицера. Не имея желания разделять печальную участь других фанатиков, он не только сдался в плен, но и сообщил ценные сведения о фашистской обороне на Завеличье. Пленного немедленно передали для более обстоятельного допроса армейскому командованию. .

ДАЕШЬ ПРИБАЛТИКУ!

Псковско-Островская наступательная операция продолжалась 15 дней (с 17 по 31 июля 1944 года). Оборонительная линия «Пантера», на которую возлагало большие надежды гитлеровское командование, была сокрушена на всем ее протяжении. Войска 3-го Прибалтийского фронта нанесли серьезное поражение 18-й немецко-фашистской армии, разгромив 11 пехотных дивизий и многие специальные части, продвинулись на запад от 50 до 130 километров, освободили около 4000 населенных пунктов, в том числе древнерусские города Псков и Остров.
В ходе Псковско-Островской наступательной операции фашисты понесли тяжелые потери в живой силе и технике. Гитлеровцы оставили на поле боя до 60000 убитыми, взято в плен свыше 5000 оккупантов. В наши руки попало большое количество боевой техники и военного имущества.
Победное завершение Псковско-Островской наступательной операции создало надлежащие предпосылки для последующего освобождения Эстонии и Латвии. Войска втягивались в новые жестокие сражения.
Здесь пулям нет числа и счета -
Он не добит, фашистский зверь,
Но никакие пулеметы                          
Не остановят нас теперь.
Не выдаст верная граната,     
Когда сойдемся мы в упор.     
Даешь Прибалтику, ребята!          
Стихи поэта Александра Гитовича, опубликованные во фронтовой газете, выражали наступательный порыв, высокие патриотические чувства, владевшие сердцами воинов-освободителей.   

ПЕРВЫЕ ПОСЛЕВОЕННЫЕ.

Наступил 1946 год. Считанные месяцы оставались до первой годовщины нашей Победы. Из всех армейских частей были демобилизованы военнослужащие старших возрастов. Но мы, немногие оставшиеся в живых воины 1919, 1920, 1921 годов рождения, седьмой год подряд продолжали тянуть лямку действительной службы. Палаточная, земляночная и казарменная жизнь настолько обрыдла, что казалась совершенно невыносимой. «Скорей бы на гражданку!» - с этой мыслью ложились спать и просыпались. Пора, давно пора определяться на мирную работу, обзаводиться постоянным жильем, создавать семьи. Ведь за спиной у каждого уже по четверти века.
И вот пришел, наконец, праздник и на нашу улицу. В марте 1946 года был объявлен третий этап демобилизации старослужащих личного состава советской армии. Наш этап! В последнюю декаду мая очень длинный состав с демобилизованными отбыл по маршруту Будапешт-Ленинград. В нем отправились «до дому, до хаты» парни из Молдавии, Украины, Белоруссии, Северо-Западных областей России. «Дому» в общепринятом смысле этого слова у большинства из них не было. Возвращались на родные пепелища. И тем не менее в вагонах царило ликующее настроение. Оно вырывалось наружу шумными разговорами, раздольными песнями, озорными частушками, хохмами, дружескими розыгрышами. Смеялись над всем, что казалось хоть чуточку смешным.
Но за внешней бесшабашностью каждый таил в душе свою и общую тревогу. В 1939 году многих призвали на военную службу через несколько месяцев после выпускных экзаменов в средней школе. Других - с первых курсов высших учебных заведений. Новую жизнь предстояло начинать, не имея ни кола ни двора, без гражданской специальности. Правда, безработица тогда никому не грозила. Вакантные места повсюду имелись в достатке. Трудностей послевоенных также никто не боялся: в самом деле, не станут же они тяжелее тех, что пережиты на войне. Хотелось только сделать безошибочный выбор: чтобы раз и навсегда. Кочевать и скитаться всем надоело до чертиков.
Лично для меня вопроса о профессии не существовало. Был твердо уверен в том, что вернусь на работу в газету, выпускаемую в Пскове. Без журналистики дальнейшей жизни не представлял. Печатное слово манило меня с детства. С ноября 1938 года по ноябрь 1939 года мне уже довелось поработать в окружной газете «Псковский колхозник».
Знания и навыки, приобретенные за тот год в прошедшие почти семь лет солдатской службы не только не растерял, но даже чуточку приумножил. Армейские газеты охотно публиковали мои информационные заметки. Пробовал себя и в более объемных материалах. Так, корреспонденцию о варварских разрушениях гитлеровцами новгородских архитектурных шедевров приняла к печати «Комсомольская правда». Но события (освобождение города на Волхове от фашистских захватчиков), опередили оперативный повод для ее публикации. О чем меня уведомил заведующий отделом фронта газеты знаменитый уже в ту пору журналист Юрий Жуков. Предпринимал и другие небезуспешные попытки закрепиться в желанной профессии. За послевоенный еще солдатский год написал несколько небольших очерков о том, как проявили себя на фронте мои земляки-однополчане. Все они были напечатаны в «Псковской правде». Мою статью об опыте артиллерийского разведчика газета Центральной группы войск «За честь Родины» напечатала большими кусками в двух номерах, сопроводив публикацию лестным для автора редакционным врезом.
Под ритмичный перестук вагонных колес вспомнились первые попытки «пропечататься» в газете... До сих пор не могу понять, что натолкнуло меня, ученика второго или третьего класса, на мысль послать заметку в пионерскую газету «Ленинские искры». С большими потугами написал свой первый опус, размером в тетрадную страничку. Его выбросили в корзину, пробудив тем самым во мне «авторское самолюбие». Решил в отместку не продлевать подписку на издание, казавшееся доселе интересным. И, вообще, на долгие пять лет начисто утратил интерес к печатной продукции...
По истечении этого срока, руководствуясь неведомыми импульсами, снова сочинил что-то в надежде опубликовать в псковской железнодорожной многотиражке «Ленинский ударник». И вновь фиаско. Но к тому времени в моем сознании созрела твердая решимость во что бы то ни стало «сделаться» журналистом. Цель оказалась достигнутой гораздо легче и проще, чем я мог вообразить.
В начале осени 1938 года пришло письмо, подписанное заведующим отделом информации редакции окружной газеты «Псковский колхозник» Всеволодом Игнатьевым, с предложением занять вакантную должность литературного сотрудника-практиканта. И это после двух опубликованных материалов. Было от чего закружиться юной голове. Согласился не раздумывая. Десятый класс решил закончить заочно. «Старые газетные волки» встретили «щенка» более чем благожелательно. Опекали. Никогда не отказывали в добром совете. С Севой Игнатьевым мы вскоре подружились. Когда настало время встать «под ружье», прощался с коллективом с грустью и надеждой вернуться в него через два года.
Жизнь рассудила иначе. Летом 1940 года республики Прибалтики влились в состав СССР. Тем самым отпала необходимость административно-территориальных пограничных округов. Прекратила существование и окружная газета, выходившая пять раз в неделю на четырех страницах большого формата и весьма внушительным тиражом. Штатных сотрудников, оказавшихся было не у дел, заботливо трудоустроили. Редактора Матвея Ивановича Потапина кооптировали на должность первого секретаря Новосельского райкома ВКП (б). На партийную работу перешли Александр Быковский и Виктор Акатов. Владимир Сажин и Василий Кириллов уехали редактировать районные газеты в Гдов и Демянск... Для всех нашлась работа в районах обширнейшей в предвоенную пору Ленинградской области.
Еще через год Великая Отечественная война разметала псковских газетчиков по фронтам, градам и весям страны. Всю боевую пору я переписывался с теми, чьи адреса посчастливилось добыть. И все они в один голос утверждали: как только враг будет изгнан из Пскова, немедленно поспешат на берега Великой. Тем более, что создание областной газеты открывало перспективы заманчивее предвоенных.
На деле все получилось иначе. Всеволода Игнатьева и Семена Турина перевели из армейских газет в московские, тоже военные. Вдова погибшего под Нарвой заместителя редактора Михаила Павлова - поэтесса Лариса Мелковская определилась в «Вечернем Ленинграде», поэт Иван Зарайский осел в Таджикистане, Александр Покровский в Киргизии, Аркадий Бровкин, Александр Алесковский, Александр Тихомиров погибли на войне. Где-то в Западной Германии затерялся след «перемещенного лица» Григория Хроменко, служившего фашистским оккупантам...
Приехав в августе 1945 года в родной город на побывку, я нашел во вновь комплектуемой редакции только одного довоенного знакомого - очеркиста-аграрника Бориса Леонтьева. Старый товарищ мало что мог рассказать мне о команде и редакторе Сергее Васильевиче Перминове, занимавшем до этого пост заместителя редактора «Ленинградской правды». Но о его качествах распространяться не стал. ... По мере приближения к Пскову в мои размышления о ближайшем будущем стали проникать тревожные нотки. Оптимистическая оценка своих сил и возможностей постепенно сменялась суровой 146
самокритикой. Новый взгляд на себя приводил к достаточно горьким признаниям:
- Твой прежний журналистский опыт весьма эфемерен. Ну умеешь ты сочинять информационные заметки. Опытные газетчики называют их фитюльками. Поставщиками подобного рода «произведений» сплошь да рядом выступали малограмотные рабселькоры. Но они знали свой шесток и не лезли в профессионалы. А ты?
- Твои немногочисленные отчетики, очеречки, зарисовочки, этюдики, рецензюльки - солома. Поднеси к огню и сгорят. В них не хватает главного - обобщений. Эмпирическая журналистика всерьез не принимается. На нее смотрят, как на игру в бирюльки.
- Главная твоя гордость - статья о собственном опыте артиллерийской разведки наблюдением. Работа, безусловно, серьезная. Но вспомни, сколько ты над ней трудился? То-то! А как сие сочетается с оперативностью? Да никак!
Результатом нового направления ума стало разрастание сомнений. А не лучше ли, не мудрствуя лукаво, поступить учеником токаря или слесаря на «Выдвиженец» или «Металлист» и, пока еще молод, получить надежную рабочую специальность? Ну нет! Попытаю все же счастья на газетном поприще. Хотя бы ради того, чтобы не жалеть впоследствии о неслучившемся. Твердо решил: на следующий день после возвращения в родные пенаты наведаюсь в редакцию и договорюсь о трудоустройстве.
Но на другой день, развернув возле киоска свежий номер «Правды», обнаружил в нем разгромный обзор псковской областной газеты. Старые журналисты и поныне помнят, что сие могло означать, какими последствиями обернуться. Может быть мне, с учетом непредвиденного этого обстоятельства, перенести визит в редакцию на более позднее время? Тем более, что в шею меня никто не толкает. Еще целый месяц имею возможность получать солдатское довольствие. И деньгами на первое время располагаю. С такой мыслью ходил первую половину дня. После обеда не утерпел, отправился-таки в редакцию. Нет ничего хуже неопределенности.
До 1947 года редакция «Псковской правды» размещалась в бывшем доме губернатора. Фасадную его часть с залом и светлыми боковыми помещениями послевоенные городские власти передали в распоряжение областной библиотеки. А там, где при сановитом хозяине находились кладовки и другие подсобные помещения, разместили редакцию газеты. Здание это и поныне высится на горке, по соседству с древним храмом Анастасии Римлянки.
Севернее губернаторского дома, в низине небольшой парк вековых деревьев. Когда-то он назывался губернаторским садом, после революции - садом трудящихся.
Когда я, миновав этот зеленый массивчик, поднялся к губернаторскому дому, из окон второго этажа доносились громкие голоса людей, сцепившихся в неистовом споре. Кто-то кого-то обвинял чуть ли не во всех семи смертных грехах. Срывающийся на истерический визг женский голос в чем-то оправдывался. Солидный, прокуренный бас рокотал о признании ошибок и клялся не допускать их в дальнейшем... Редакция обсуждала правдинский обзор. Из критики извлекались уроки, делались выводы. Нет, не следует мне представать со своим вопросом перед раскаленным добела редактором. Целесообразнее переждать деньков этак десять. Пусть уляжется пыль, охладятся перегретые головы.
Намеченного срока не выдержал. Вновь отправился в редакцию уже неделю спустя. Только на этот раз не через губернаторский сад, а по Некрасовской улице, еще пустынной в половине восьмого утра. Метрах в тридцати-сорока впереди меня быстро шагал мужчина в синем пиджаке и серых, тщательно отутюженных брюках. «Вероятно, это и есть Перминов, - почему-то подумалось мне, - хорошо бы оказаться у него первым посетителем и решить вопрос моего трудоустройства». В том, что он примет сомнений не возникало. Демобилизованных тогда встречали приветливо, чутко относились к их пожеланиям и даже капризам.
Увы, мой разговор с редактором не задался, еще не начавшись. Обладатель темно-синего пиджака и серых штанов потянул на себя входную дверь, ведущую в редакцию. Я уже почти догнал его, но он раньше успел подойти к кабинетной двери с табличкой «Редактор С. Перминов» и скрыться за дверью. Похоже он, слыша шаги за спиной, намеревался избежать встречи с ранним визитером.
Дело приобретало любопытный оборот. Я, приостановившись возле высокого подоконника, решил посмотреть что же будет дальше. Через минуту-другую дверь приоткрылась. Из нее высунулась темно-синяя рука, спорко выхватила ключ, оставленный в замочной скважине с наружной стороны. Дверь снова захлопнулась и раздался лязг замка, запираемого изнутри. Сомнений не оставалось: именно меня и не хочет видеть в своем кабинете редактор.
Вероятно, он предполагал, что незваный посетитель уйдет, натолкнувшись на такую преграду. Ну нет, солдат девятой гвардейской армии не привык пасовать перед трудностями. Я твердым шагом подошел к двери и требовательно постучал в филенку. Дверь отворилась. Перминов пригласил меня в кабинет, предложив устраиваться на пришвартованной к письменному столу табуретке. Представившись, я в нескольких словах рассказал о том, что привело меня в его кабинет. Тонкие губы Перминова скривились в ехидную, как мне показалось, ироническую ухмылку:
- Насколько я понял, вы намереваетесь посвятить себя работе в газете?
- Совершенно правильно. Только посвящение это состоялось еще семь лет назад. Хочу вернуться к любимому делу после затянувшегося по понятным каждому причинам перерыва.
- Приятно, разумеется, слышать, что вас привлекает наше архитрудное дело. Но бессилен вам помочь - штат редакции полностью укомплектован.
Перминов лгал. От Бориса Леонтьева я знал, что газета задыхается без людей, умеющих писать и готовить к печати материалы внештатных авторов. И я, конечно, к таковым в полной мере не относился, но горел желанием как можно быстрее освоить дело и работать не покладая рук. Не стал, конечно, произносить эти декларативные слова в ответ на «отлуп», полученный от редактора. На такой крайний случай у меня имелся другой, более веский аргумент.
Из нагрудного кармана гимнастерки извлек потертую на сгибах бумагу, сохраненную мамой вместе с другими моими довоенными документами. То была официальная справка, выданная мне при увольнении из редакции в связи с призывом в армию. Из нее явствовало, что на основании таких-то и таких законов СССР за мной сохраняется рабочее место, на которое я имею право претендовать по истечении срока действительной военной службы.
Ознакомившись с этой, заверенной штампами и круглыми печатями бумагой, Перминов изменил тон разговора:
- Да, документик сей обязывает меня принять вас на работу в редакцию... Извольте, приму, но только с месячным испытательным сроком. В отделах вакантных мест действительно нет. Но собкоровские имеются. Издан приказ о назначении вас на куст, включающий три самых отдаленных от Пскова района: Ашевский, Новоржевский и Пожеревицкий. Я был принят на работу.