Александр Васильевич ЧерепковТема Великой Отечественной войны будет бить набатом как напоминание ещё долгие годы. Оба моих деда (один рядовой пехоты, другой подполковник артиллерии) воевали и остались живы, пройдя всю войну… 22 июня 62 года назад началась самая жестокая и кровопролитная война за всю историю человечества.
Каждый день войны памятен тем, кто её пережил…
(От автора интервью, С.Быстров)

Международный мастер Александр Васильевич Черепков, ветеран войны, совершивший марш-бросок по «военной лестнице» от рядового до старшего лейтенанта по моей просьбе любезно поделился воспоминаниями. Уж кому-кому, а ему, есть, чем с нами поделиться! В свои 83 года он предстал в добром здравии и откровенно поведал о том, что ещё не было им рассказано…

 

 

Александр Васильевич, каким Вам запомнился трагический для нашей страны день 22 июня 1941г.?

В те дни я отбывал наказание в исправительно-трудовом лагере «Сегежлаг» ГУЛАГ НКВД. Попал я туда в результате драки, которая случилась на танцплощадке из-за дамы. В общем, история для того времени была обычной. Подвыпившая молодёжь развлекалась, как могла, а мордобой считался одним из её элементов. Милиция приехала тут же, не в пример нашему времени, и, несмотря на показания свидетельниц и хорошие отзывы с места работы, мне «вкатили» по полной программе один год, то есть максимум, что предусматривала статья за мелкое хулиганство! Вопреки современному представлению о численном составе осуждённых замечу, что в нашем лагере на двух пунктах «сидело» всего 3-4 тыс. уголовников, а политических было гораздо меньше – не больше одной-двух сотен. Они, кстати, жили в лучших условиях в домиках, а мы в бараках и пользовались услугами «Красного Креста». Любопытно, что к нам направляли и раскулаченных, ставя их в один ряд с урками. Поначалу меня направили на тяжёлую работу землекопом, потом мостовщиком, т.е. мостить дороги. И только под конец своего пребывания, я стал работать возчиком на лошади, возил дрова и получал стахановский доппаёк, как выполнявший план на 125% . Мы достраивали Беломоро-Балтийский канал…Только в начале июля 41-го нам объявили о начале войны. Осуждённые по малым статьям и отбывшие «львиную долю» срока попадали под амнистию и освобождались досрочно.

Итак, Вы вернулись в родной город и поступили на работу?


Да, после освобождения мне выдали справку (паспорта у меня не было), где я характеризовался с положительной стороны выполнявший работу на 175%! Проехать в Ленинград было уже непросто, ехали в теплушке, спрыгнули на станции «Московская Сортировочная»… Так для меня началась война. Я был принят на Балтийский Судостроительный Механический оборонный завод им. С.Орджоникидзе, где проработал грузчиком до февраля 1942 года. Запомнилась эвакуация заводов, других промышленных предприятий. Без паники, слаженно и сплошным потоком эшелоны отправлялись на восток. Потом началась блокада, мне довелось испить и эту «горькую чашу». Я пытался пойти добровольцем, но меня не взяли, сказав примерно так: «Ждите, когда будет надо, мы Вас вызовем». Блокада в Ленинграде началась с того, как немцы разбомбили «бадаевские склады» продовольствия. Я хорошо это помню, сам участвовал в разгрузке обгоревших пятидесятикилограммовых мешков сахара…

В те времена призывали на службу в СА и ВМФ в 22 года?


Да, пожалуй, в 20 лет (в 22 года призывали в царской России – прим. С.Б.). Меня с моими друзьями пытались призвать в ВВС, в 1940, когда мне было 20 лет. Мы написали, что хотим служить в танковых войсках в одном экипаже. Тогда модной была песня «Три танкиста». В военкомате посмеялись, но просьбу удовлетворили. Да, так в феврале 1942 года я был призван и направлен в танковое училище, а именно в 12-й отдельный запасной танковый полк тяжёлых танков. Это было училище, развёрнутое на базе Политехнического института. Пробыл я там дней десять, а после заполнения анкеты, меня, как родственника осуждённого за антисоветскую агитацию, оттуда отчислили.

А кто же был в Вашей родне политическим осуждённым?

У моего младшего брата Николая крестный получил 10 лет за «агитацию против Советской власти». Да и сам я не так давно освободился из мест «не столь отдалённых»…

Ну, это даже не родня, об этом необязательно было писать…

Я воспитывался в духе доверия, честности. Даже в школе, не всегда хорошо успевая, считался примерным учеником. Педагог мог не поверить всему классу, а мне поверить… Большой авторитет имел. Современному человеку, наверное, и не понять…

И как Вы оказались в действующей армии на фронте?

В феврале 1942г. готовилось контрнаступление на Волховском фронте с целью деблокировать Ленинград. Цель была достигнута лишь частично, врагу не дали захватить Тихвин и другие, стратегически важные объекты. У города осталась легендарная «Дорога Жизни» на большую землю по Ладожскому озеру. По ней нас и перебросили в расположение 285 стрелковой дивизии 54-й армии генерала И.И.Федюнинского. На «Большой Земле» голода не было, и наш 1017 стрелковый полк уже через два дня участвовал в наступлении, во время которого я был легко ранен. Наступление не было достаточно подготовлено, наши войска понесли неоправданные потери. Этому способствовало и полное превосходство немцев в воздухе. После выздоровления я был определён связным штаба 2-го батальона и располагался в одной землянке с батальонными разведчиками.

С каким оружием Вы шли в бой? С винтовкой?

Да, с обычной трёхлинейкой Мосина со штыком. Должен признаться, что штыки многие выбрасывали.

?!

А тяжело носить. До ближнего боя дело, как правило, не доходило. Это в фильмах всё красиво показано, в жизни, увы, прозы куда больше!
Так, наш стрелковый полк долгое время пытался взять д.Дубовик, но всё безрезультатно.
В этот период своей военной жизни я вступил в комсомол.

Когда Вам довелось впервые сыграть в шахматы на войне и с кем?

Я уже говорил, что был связным. Наше наступление закончилось, мы перешли к обороне. Появилось хоть немного времени подумать о своих довоенных увлечениях!
По роду занятий я имел много контактов с людьми командного состава, и как-то разговор зашёл о шахматах. Парторг полка, старший политрук Илья Николаевич оказался любителем шахмат. Он меня вызывал на поединок, предварительно угощал своим офицерским доппайком и никаких отказов не принимал. Я рассказывал ему о шахматных чемпионатах, о ленинградских шахматистах, помогал осваивать теорию и практику шахмат. После войны мы ещё долго переписывались… Потом меня стал вызывать и комиссар полка. Много раз мы играли по 2-3 партии за вечер. Я неизменно выигрывал и слышал его сухую фразу «Можете идти». Вообщем, на шахматах я «засветился», и в июле 1942 года был отправлен на курсы младших лейтенантов 54-й армии пос. Мемино Ленинградской области.

Значит, Вам помогли шахматы в продвижении по службе?


Да, определённо это так.

А интересно, где жили солдаты и офицеры в то время на передовой?

В блиндажах или землянках. Обычно делали три ряда брёвен, т.е. три наката. А выход был уже сразу в окоп. Выставлялось и боевое охранение со связью. Мы пытались подслушивать немцев, они нас. Зимой было особенно трудно

Как проходила учёба?

Двухгодичные курсы в условиях боевых действий превратились в трёхмесячные. Правда, у нас они продлились все четыре! Из нас готовили командиров взвода роты автоматчиков. В 5.00 подъём за 0,5-1 мин., в 23.00 отбой. Тренировки были суровые. Отрабатывалось ночное ориентирование, бег по азимуту с компасом и картой, имея автомат «ППШ» с двумя дисками и многое другое. Несли мы и гарнизонную службу. В ноябре того же года я получил аттестат и звёздочку на погоны.

Как в дальнейшем складывалась Ваша военная судьба?

Наша стрелковая дивизия, в которую я вернулся после учёбы, уже в очередной раз пыталась взять д.Дубовик. Я принял командование роты ПТР. В октябре 1943 у ст.Чудово был тяжело ранен и выбыл на 6 месяцев. За мою жизнь и здоровье боролись врачи. Вернулся в строй, в резерв 59-й армии, принял предложение возглавить штрафную роту. Прошу не путать со штрафным батальоном, состоящим из офицеров, пониженных в звании, кстати, он был один на весь фронт! А командира штрафной роты полномочия были как у командира обычного армейского полка… Я имел право награждать медалью «За боевые заслуги»! Довольно быстро я стал старшим лейтенантом.

Верно ли, что штрафные роты направлялись на самые сложные участки фронта…?


Само собой. Я хочу развеять ещё один миф о заградотрядах НКВД, которые якобы стреляли из пулемётов по отступающим «штрафникам». Этого не было, да и не могло быть! Ведь для того, чтобы это осуществить они сами подверглись бы артиллерийскому и миномётному огню и были вынуждены вступить в бой! В тоже время были случаи, когда сами штрафники могли пристрелить бойца, который не мог (и не однажды) подняться в атаку. Дезертирство же каралось расстрелом перед строем по скорому приговору военного трибунала.

И всё же патриотизм присутствовал в Вашей роте? Какие конкретные задачи Вам доводилось выполнять?

Конечно, в целом боевой дух был высоким, все понимали цели и задачи. Но моя рота в основном выполняла локальные задачи: привезти «языка», провести разведку боем, преследование противника. Это самое тяжёлое. Одно дело общее наступление, где наша рота участвует наравне со всеми, а другое дело выполнить конкретное задание!

Какой эпизод в Вашей службе на фронте Вам сильнее всего врезался в память?

Таких было немало. К примеру, 1945 год. Польша. Верхняя Селезия. Вернее это сейчас Польша. Тогда это была ещё Германия. Наша рота как обычно вела локальные бои, разведка боем или выполняла другие подобные приказы. Как сейчас помню, деревня Солошово-друга. Противник открыл сильный огонь из стрелкового оружия. Взвод залёг. А у нас приказ, надо брать деревню. Промедление было смерти подобно. Оставаться под огнём было нельзя, перебьют как «рябчиков». И тогда вспомнилось про героя рассказа Горького Данко, вырывающего сердце из груди и освещающего дорогу людям. Я закричал: «Кто хочет жить, за мной!». Рота поднялась в атаку, не все, конечно, но многие остались в живых из тех, кто не имел на это шанс, оставшись в окопе. Деревня в результате наших успешных наступательных действий была захвачена. А я был представлен к ордену Красного Знамени за то, что личным примером поднял солдат в атаку. Никогда на войне я не слышал призыва идти в атаку «За Сталина». «За Родину» слышал да, было. Или вот другой эпизод также из 1945-го. Взвод из18 человек в течение нескольких дней, точнее ночей, не смог добыть «языка», и притом, что готовилось наступление. А об этом мы не знали, причём готовился очень мощный удар на узком участке фронта, в том числе с применением знаменитых «Катюш». Я получил приказ захватить «языка» днём. Время поджимало. Это означало послать людей на верную смерть. Стали думать, что делать. Решили пойти налегке, каждый написал посмертные записки примерно так «Погиб за Родину».
Взяли с собой дымовые гранаты, выдвинулись к опушке леса. И вдруг… смотрю, мои бойцы встали в полный рост и прямо пошли на немецкие позиции строем с песней «Раскинулось море широко». Автоматы у них при этом были за плечами. На передовой, где только что была перестрелка, наступила тишина. Ни я, ни тем более немцы понять ничего не могли. Бойцы беспрепятственно добрались до немецкого переднего края. Немцы им что-то кричали, они им что-то в ответ. Они, вероятно, решили, что наши им сдаются. А бойцы приблизились на нужное расстояние, бросили гранаты, ворвались в дом, где предположительно находился немецкий командный пункт, и захватили немца. Далее поднялась страшная канонада. Только тогда мы поняли смысл приказа. Мои ребята вернулись, только один из них был ранен, «языка» они достали, правда, живым он уже не был.

Немецкие войска сопротивлялись до конца?

Да, даже в самом конце войны выбивали нас с захваченной территории, временно, конечно, ходили в контратаку с применением танков, но чувствовалось, что силы были уже не те. Не хватало полевых частей, в боях иногда участвовали и полицейские.

А где Ваша рота окончила войну? Вам довелось участвовать во взятии Берлина?

Война для меня закончилась в мае 1945 года в Праге.

А разве не войска Власова освобождали Прагу?

Мы их там не видели, по-моему, это всё разговоры. 59-я армия входила в 1-й Украинский фронт под общим командованием маршала И.С.Конева. В ночь с 8 на 9 мая английская БиБиСи информировала об окончании войны, сразу началась стрельба в воздух. Затем соответственно, мы отмечали это событие за столом! В Праге уже сами чехи показывали нам, где скрываются немцы, сами они уже взялись за оружие.
Наша штрафная рота въехала в Прагу на трофейных велосипедах. Такого ликования населения я не видел за всю войну. Улицы были буквально заставлены столами с закуской и вином, в проезжающие машины бросали пироги и прочие угощения. Ещё в предместье Праги меня сняли с велосипеда, выбрили, напоили… Сплошной «наздар», приветствия, поздравления… Потом мы, конечно, подпортили мнение о нас, это в 1968 году.

Так немецко-фашистская армия оказалась достойным противником?


Да, несомненно. Их генеральный штаб армии был лучший мире. Они были и замечательными тактиками. У них были разработки практически на все случаи военной жизни. Мы горели на этом много раз. Наши войска возьмут какой-то город или деревню, немцы нас выбивают… Немецкий педантизм. Различные варианты на любое развитие ситуации А, B, C и т.д. Как-то мы напали на немцев во время их обеда и заняли деревушку без потерь и пленных даже взяли! Затем ввели усиленный батальон с артиллерией, миномётная батарея… А немцы неожиданно под утро пошли в контратаку с танками. А они никогда в темноте не наступали, а здесь вдруг пошли. И настолько у нас расстроилось управление, что удержать мы эту деревню не смогли. Причём потеряли много техники, боеприпасов… И всё это в самом конце войны. Практически все военные стратеги германии учились у нас, мы их и научили на свою голову!

И какое наказание последовало за этим отступлением без приказа?


А ничего не было. Все побежали, и мы тоже. Отступление с действующими войсками и то же самое для нашей одной штрафной роты – это не одно и тоже! И речи не могло быть о бегстве с поля боя для штрафной роты, или, скажем, батальона. Ну, так у нас были, повторяю, локальные задачи.

Что произошло с Вами после нашей Победы?

Штрафную роту расформировали, я попал в резерв. Далее я был направлен в центральную группу советских войск в Австрии. Потом демобилизация и началась моя гражданская жизнь, а с ней и жизнь шахматиста. Но это уже совсем другая история!

 

 

ВОЕННАЯ БЫВАЛЬЩИНА


57-й годовщине освобождения Ленинграда от блокады посвящается






Александр Васильевич Черепков Автор этих воспоминаний, международный мастер, заслуженный тренер России А. В. Черепков по свойственной ему скромности избегает в них любого упоминания своих ратных подвигов. Между  тем, в дни Победы и снятия Блокады Александр Васильевич носит на груди боевые награды: ордена Боевого Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Красной Звезды и три медали - "За оборону Ленинграда", "За освобождение Праги" и "За победу над Германией". Остальные девять правительственных наград ветеран считает менее существенными.

Низкий поклон ветеранам войны, блокадникам! Светлая память всем, не дожившим до сегодняшнего дня.

Пережив голод, холод и все невзгоды ленинградской блокады (а я с июля1941-го и по март 1942-го был в Питере), я в феврале 1942 года был призван в армию Василеостровским РВК.

Сначала меня направили в 12-й отдельный танковый полк тяжелых танков. Фактически это было танковое училище, развернутое на базе Политехнического института. После общей подготовки я должен был обрести военную специальность стрелка-радиста тяжелого танка КВ («Клим Ворошилов»). Однако после заполнения длиннющей анкеты я был вызван к комиссару полка, и он с сожалением в голосе сообщил мне, что парень я хороший, но вот анкетные данные не позволяют ему оставить меня в полку, и он вынужден отправить меня в распоряжение армейской части (то бишь в пехоту).

Претензий к комиссару у меня до сих пор нет. Во-первых, благодаря его решению я остался жив (несмотря на два ранения) после такой кровавой войны, а во-вторых, он действительно ну никак не мог доверить место в тяжелом танке человеку, только что вернувшемуся из «северной командировки» (зековское определение) — из исправительно-трудового лагеря «Сегежлаг» ГУЛАГ НКВД, к тому же имеющего родственника, осужденного на 10 лет за «агитацию против советской власти». Увы! Крестный отец моего младшего брата Николая, некто Станислав Филиппович Пилецкий, по национальности поляк (!), работавший механиком на табачной фабрике им. Урицкого, не терпел «бардака» в работе и открыто ругал и начальство, и рабочих за бестолковость и отсутствие элементарного порядка. Сам он был классным специалистом, и его уважали и терпели. Однако в 1940 г. чей-то донос сработал, и поляк, имевший родственников за границей, получил 10 лет лагерей НКВД. Я уверен, что комиссар танкового полка получил соответствующую «рекомендацию» Особого отдела о моем отчислении из полка, и зла на него не держу.

С сопроводительной бумагой я пешком (общественный транспорт в замерзшем Ленинграде не работал) направился на пр. Карла Маркса (ныне Б. Сампсониев­ский). Время было вечернее, на улицах было темно, даже черно — уличное освещение не включалось, и все окна домов, как и положено в военное время, были надежно затемнены. Безлюдье, идет обстрел города немцами из дальнобойных орудий. Пройдя под железнодорожным мостом с Политехнической на 1-й Муринский, я был вынужден забраться в парадную какого-то дома, так как парочка снарядов упала недалеко за этим мостом. Тут же я принял решение «топать» к себе домой на Васильевский, переночевать и поутру уже отыскивать эти «Московские казармы», тем более, что дело шло к ночи, а я понятия не имел, где их искать, и спросить не у кого. Утречком я нашел «место дислокации» и предстал перед дежурным лейтенантом со своей сопроводительной. Прочитав бумагу, лейтенант начал кричать, что, мол, где это я болтался так долго, что самовольная отлучка свыше двух часов в военное время расценивается как дезертирство, и что меня, как дезертира, он обязан передать в военный трибунал. Сказано — сделано, и меня под охраной отвели в помещение военного трибунала ЛВО.

Плохи были бы мои дела, если бы в процессе разбора один из судей не догадался спросить у меня, принимал ли я присягу. К моему счастью, я присягу еще не принимал, и, следовательно, судить меня, как военнослужащего, они не могли. Серьезное внушение я получил, но дело только тем и ограничилось. Кстати, хочу заметить, что военную присягу я так никогда и не принимал, хотя служил солдатом, учился на курсах младших лейтенантов, участвовал в боях, лежал в госпиталях, получал очередные офицерские звания и правительственные награды, нес службу в послевоенной Чехословакии и Австрии.

В середине марта 1942 года из ворот «Московских казарм» вышел маршевый полк (вернее сказать, батальон), отправлявшийся на Волховский фронт для пополнения рядов наших наступающих войск, стремившихся деблокировать Ленинград. Мы направлялись в 54-ю армию генерала И. И. Федюнинского, наступавшую от Тихвина. Слово «федюнинцы» у всех в городе было на слуху. Изможденные блокадники с надеждой ловили каждую передачу сводок военных действий по радиотрансляционной сети (радиоприемники население города сдало еще в начале войны).

Личный состав маршевого полка отбирался специальной медкомиссией, и явные дистрофики (а таких солдат в запасном полку было немало) в него не попадали. Мы же, отправлявшиеся на фронт, считали себя счастливчиками, которым повезло, что их не забраковала комиссия, и теперь мы попадем в «страну обетованную», где, по слухам, еды всякой навалом и еще больше!

На грузовых полуторках наше войско по «дороге жизни» было переброшено до пос. Кобона. Оттуда мы прошли до железной дороги в район Войбокало – Жихарево и сколько-то проехали по ней, после чего «проводник» (представитель 285-й стрелковой дивизии 54-й армии) повел нас лесами в место расположения дивизии. По дороге нас пытались «перекупить» в другие дивизии, поскольку при наступлении людские потери велики и возникает острая нужда в пополнении. Нам, голодным, тут же предлагалась горячая пища, колбаса, водка и т. п., но наш проводник отбил все попытки перехвата пополнения, и мы добрались до частей 285-й СД. Я попал в 1017-й стрелковый полк и уже через два дня участвовал в наступлении на д. Дубовик и был легко ранен, но остался в части.

По выздоровлении меня определили связным штаба 2-го батальона. Так решил комбат капитан Былина. Я ему чем-то понравился, он меня расспросил и, узнав, что мой отец из Белоруссии, сказал, что он сам белорус и хорошо знает г. Осиновичи и ст. Татарку, где какое-то время работал мой отец. Отныне я размещался вместе с батальонными разведчиками в их шалаше. В разведке были крепкие сибирские парни, вооруженные «до зубов». Кроме отечественных автоматов ППШ, кинжалов и «лимонок», почти у каждого был трофейный пистолет и на всех — пара трофейных «шмайссеров».

В свободное время мы частенько «спивали» украинские песни и особенно любимую командиром разведки Петром Кучменко: «Стоить гора высокая, а пид горою гай, гай, гай...» В последний раз я встретил бесстрашного командира уже дивизионной разведки в декабре 1943 г. в госпитале для тяжелораненых в Тихвине, где мы оба были «лежачими». Сумел ли выжить Петро? Не знаю...

Первую партию в шахматы на войне я сыграл с комиссаром 2-го батальона Крючковым, после чего он иногда приглашал меня на КП батальона сыграть пару партий. Играл комиссар в стиле гоголевского героя Ноздрева — с шуткой и прибауткой, не прочь был сделать два хода подряд и не обижался, когда я ему на это указывал. Чисто шахматное творчество в нашей игре отсутствовало напрочь.

Вскоре командование полка решило держать всех батальонных связных при себе. При штабе полка был создан пункт сбора донесений, где и должны были находиться по два связных от каждого батальона. Кроме беготни с донесениями (в любое время суток), мне приходилось сопровождать лиц политсостава полка или дивизии и других ответственных «поверяющих». На нашем участке фронта война приняла позиционный характер, наше наступление закончилось, и 285-я СД, как и ее сосед слева — 6-я морская бригада, — перешла к обороне. Тут я и познакомился с парторгом полка, старшим политруком Ильей Николаевичем Чупятовым. В лесисто-болотистой местности, занимаемой позициями батальона, я знал каждую тропинку, если не каждое дерево, до переднего края обороны, знал простреливаемые немцами места и опасные зоны при минометном и артобстреле и поэтому мог всегда выбрать наиболее безопасный путь к КП батальона или рот. Чупятов сразу оценил мою дотошность по части выбора пути следования и впредь во 2-й батальон ходил только со мной.

Илья Николаевич оказался любителем шахмат и стал приглашать меня в расположение политсостава полка. Когда я приходил, то в первую очередь Илья Николаевич предлагал мне поесть и никакого отказа не принимал, говоря, что им доппаек политсоставский некуда девать. Затем мы садились играть, и он подробно расспрашивал меня о шахматных чемпионах, о ленинградских шахматистах. Внимательно выслушивал мои критические замечания по ходу игры и всячески старался освоить законы стратегии и тактики шахмат. Он был единственным человеком за все время моей службы в армии, который ко мне обращался по имени и отчеству. Это был настоящий интеллигент, недаром он имел степень кандидата математических наук и преподавал в каком-то ВУЗе. Его доброе отношение ко мне я запомнил на всю жизнь. После войны я всегда поздравлял его с днем рождения, подписывая послание словами «Ваш бегунок» (а «бегунками» прозвали связных, видимо, с легкой руки фронтовых телефонистов, которые так кодировали сообщение о посылке связных).

Поскольку я «засветился» среди политсостава как сильный шахматист (еще я там часто играл с комсоргом полка Кучеренко, молодым и заносчивым офицером, говорившим, что все равно он у меня выиграет когда-нибудь), узнал обо мне и комиссар полка Галкин. И вот однажды сижу на пункте сбора донесений и перематываю обмотки на мокрых ботинках (почему-то двое-трое суток была такая суматоха и беготня с донесениями, что некогда было даже хоть немного просушить обувь). Вдруг слышу крик: «Связной 2-го батальона, к комиссару полка!» Быстро доматываю обмотки и бегом на КП комиссара полка, спускаюсь в блиндаж, докладываю: «Товарищ старший батальонный комиссар, связной 2-го батальона красноармеец Черепков по вашему приказанию явился!» На столике в блиндаже стоят шахматы, у столика два табурета. Комиссар стоя указал мне на табурет и сказал: «Садись». Мы сели, начали играть. Я выиграл. Он повернул доску и молча предложил мне начать следующую. Я снова выиграл. Слышу: «Можете идти». Я вскакиваю, прикладываю руку к головному убору и громко «рапортую»: «Разрешите идти?», следует ответ: «Идите», я щелкаю каблуками, поворачиваюсь через левое плечо и ухожу. Через несколько дней снова слышу крик: «Связной 2-го батальона, к комиссару полка!» Ну, теперь-то я хоть знал, зачем меня вызывают, а вот в первый раз было невдомек. Второе мое посещение комиссара полка было копией первого. Ничего не менялось и в дальнейшем. Я выигрывал, он проигрывал, больше двух-трех партий он не играл, затем говорил: «Можете идти», и я уходил. До сих пор я, как ни старался, не могу понять, почему он мне ни разу не сказал «здравствуй» или «спасибо» и вообще ни о чем меня не спрашивал, не могу ответить на вопрос, почему он был так мрачен и держался со мной сугубо официально. Правда, однажды я был случайным свидетелем его диалога с каким-то сержантом, которого он остановил и что-то начал ему поручать на словах. Тот сказал, что не может, так как должен куда-то бежать, чтобы выполнить приказ командира полка, но тут сержанта прервали фразой: «А я комиссар!», сказанной с таким нажимом на слове «комиссар», что каждому должно было быть ясным, что комиссар — это еще выше, чем командир. Мне как-то неприятно было это слышать.

В июле 1942 года меня отправили на курсы младших лейтенантов 54-й армии в пос. Мемино Ленинградской области. Я проходил обучение по специальности командир взвода роты автоматчиков. Режим обучения был суровым. В 5.00 подъем и в 23.00 отбой. Кроме занятий, приходилось нести гарнизонную службу. Взвод автоматчиков еще усиленно тренировали в ночном ориентировании — бег по азимуту с компасом и картой. Я-то, как бывалый «бегунок», ориентировавшийся в ночном лесу по звездам на просеках, еще справлялся с заданиями, а вот как другие это выдерживали, не знаю. Правда, не все курсанты выдержали тяготы обучения, и несколько человек сбежало к себе в часть, обратно на передовую.

В сентябре к нам на курсы пожаловал командующий 54-й армией генерал-майор Сухомлин. В нашем взводе, осмотрев нашу полуземлянку и проверив скорость построения автоматчиков, что-то рассказав коротко о военных новостях, генерал вдруг неожиданно скомандовал: «Кто храбрый, три шага вперед!» Что на уме у генерала никто ведь не знает, и посему никто из строя не вышел. Следующая фраза командующего была: «Что, храбрых нет?» Тут три человека вышли вперед и в их числе ваш покорный слуга. Негоже военному человеку трусить даже перед генералом. Выяснилось — генерал нас «пугнул», он в хорошем настроении и «шутит». Мы, правда, получили от него вопросы по тактике, с которыми, к чести нашего командира (не подвели!), справились.

В ноябре закончили учебу, получили аттестаты и звездочки на погоны. Видимо, потому, что успешно учился на курсах и ко мне присматривалось «недремлющее око», мне вдруг предложили заполнить объемистую анкету. Как мне сказали знающие ребята, это на предмет работы в органах «СМЕРШ». Я честно заполнил все графы анкеты, уже заранее зная грядущий результат. Анкету сдал в Особый отдел — ответа не последовало, и я отправился в свою часть.

Прибыв в свой родной 1017-й полк, я некоторое время был без должности и находился в офицерском резерве полка наряду с другими молодыми офицерами, выпускниками армейских и фронтовых курсов младших лейтенантов. Резервисты дежурили на НП (наблюдательный пункт) полка или батальонов, были различными поверяющими в подразделениях. Добровольцы в составе офицерской разведки ходили за «языками». Мне также пришлось бывать и в наблюдении за передним краем противника, и трижды в ночном поиске. Два раза я был в группе прикрытия и один раз «лазил» за языком в группе захвата. У немцев на нашем участке была отлаженная оборона. Минные поля, ДЗОТы, система звуковой сигнализации и светотехника при отличной связи обеспечивали надежное взаимодействие артиллерии и пехоты. Наша группа захвата была обнаружена немцами после того как мы уже переползли через немецкие противотанковые мины, наставленные ими как противопехотные, но благодаря сильным декабрьским морозам они настолько вмерзли в снег, что не срабатывали под тяжестью тела человека. Немцы беспрерывно пускали осветительные ракеты и открыли сильнейший ружейно-пулеметный огонь, а вскоре начали нас «долбать» из ротных минометов, обладавших крутой траекторией полета мины. Другие виды артиллерии нас достать не могли, так как мы были слишком близко от немецких огневых точек. Мы долго лежали в вырытых в снегу ямах-укрытиях, как в могиле. От холода беспрерывно мочились под себя. Вокруг визжали осколки мин, но опасаться нам следовало только прямого попадания. Когда старший группы лейтенант Спажев (вологодский или архангельский товарищ) дал сигнал на отход, наши маскировочные халаты уже превратились в ледяной панцирь. Мы выходили к нашей обороне под беспокоящим, «слепым» ружейно-пулеметным огнем, но никто на это внимания не обращал. Огонь не прицельный и ладно, тут от холода «мама» не произнести, ноги едва идут, да и «панцирь» звенит.

12 января 1943 года началось наступление наших войск Ленин­градского и Волховского фронтов, упорно, с боями продвигавшихся навстречу друг другу. Это была знаменитая войсковая операция «Искра». Главная задача операции — прорыв блокады Ленинграда — была успешно завершена 18 января, когда в Рабочем поселке # 1 встретились наступавшие героические воины двух фронтов.

Мы же на своем участке вели активные боевые действия, имевшие целью сковать резервы гитлеровцев, чтобы они не были переброшены к линии прорыва.

В январе же 1943 г. я получил должность командира взвода в роте противотанковых ружей. Пришлось капитально изучить матчасть ружей — однозарядного ПТРД (Дегтярева) и 5-зарядного полуавтомата ПТРС (Симонова). Мой второй взвод занимал оборону на танкоопасном направлении. Командиром 1-го взвода был лейтенант Василий Александрович Вагичев, 3-го — лейтенант Холхоев.

Первое время мы с Вагичевым размещались на КП командира роты ПТР капитана Лягина. Здесь мне часто приходилось играть в шахматы и с Лягиным и с Вагичевым, но поскольку силы были не равны, я вскоре стал с ними играть, не глядя на доску. Они, конечно, путались в нотации, спорили между собой, и мне не раз приходилось оборачиваться и исправлять положение фигур на доске. Очень упорные это были шахматисты, особенно Вагичев. Мне он запомнился тем, что являл собой образец строевого офицера: всегда выбрит, подтянут, в начищенных сапогах, с командным голосом; он строго следовал уставам СУП и БУП (знаменитые строевой и боевой уставы пехоты), и порядок и дисциплина в его взводе были у всех на виду.

Поскольку немецкие танки на нашем направлении не появлялись, рота ПТР использовала свои ружья для стрельбы по амбразурам ДЗОТов, а также и по воздушным целям со специальной установки. По просьбам «стрелков» командование полка давало распоряжение командиру нашей роты на подавление огневых точек противника. Командир вызывал меня (или другого ком­взвода) и отдавал соответствующий приказ. Обычно я брал пару расчетов с ружьями-полуавтоматами (ПТРС). Мы выползали поближе к цели, маскировались, выбирали момент, и каждый расчет выпускал по обойме (5 бронезажигательных 12,5-мм «снарядов») в амбразуру надоевшей стрелкам огневой точки немчуры. На саму стрельбу и сбор стреляных гильз (ценный цветной металл) отводилось не более двух минут, после чего мы быстренько «сматывались», не дожидаясь ответного минометного огня. Правда, уйти от артобстрела  удавалось не всегда. Такими были наши боевые будни.

Весной по всей линии переднего края началось усиленное строительство оборонительных сооружений под лозунгом: «Надежная оборона — залог успешного наступления». Где-то в мае или июне к нам в дивизию пожаловал министр обороны маршал С. К. Тимошенко. Старый кавалерист прискакал в наш полк на коне и, как сообщало «солдатское радио», всыпал 10 суток домашнего ареста коменданту дивизии за то, что тот не выдерживал нужную дистанцию сопровождения. Его визит был всеми расценен как подготовка активных боевых действий на нашем участке. И правда, недели через две целая группа генералов прибыла к нам на передний край обороны. Такого, знаете ли, свет не видывал. К нам на передний край и командир полка-то не заглядывал, а тут целый синклит! Направились они в мою сторону в сопровождении нашего комдива, комполка и других старших офицеров. Я быстро сориентировался, выбрал в группе генерал-полковника и, дав команду «смирно», по уставному подбежал к генералу и отдал четкий рапорт: взвод занимает квадрат обороны такой-то с задачей прикрыть танкоопасное направление со стороны поселка Мягры, личный состав занят тем-то, докладывает такой-то. Все сошло гладко, и мои начальники были довольны.





После летних боев местного значения в сентябре армии Волховского фронта генерала армии К. Н. Мерецкова начали общее наступление в направлении Октябрьской железной дороги. Наша дивизия в очередной раз наступала на д. Дубовик, где на знаменитой поляне «С» лежало немало костей наших воинов, погибших в неподготовленных и плохо обеспеченных артподготовкой атаках. В первые часы боев был ранен в голову командир 1-го взвода В. А. Вагичев. Я видел, как, придерживая каску рукой, он перебирался через маскировочный забор с «нейтралки», кровь из-под каски уже залила ему гимнастерку, сбоку поддерживал его санитар. Тогда я не мог знать, увижу ли его еще.

В этих боях я принял командование ротой ПТР, так как моего капитана Лягина отозвали в оперативную группу штаба дивизии. Не буду останавливаться на дурацких приказах некоторых «командиров», привыкших командовать по телефону и, не владея обстановкой, кричащих в трубку: «Давай вперед!.. Собери оставшихся бойцов и возглавь атаку», и тому подобное. Как будто можно с противотанковыми ружьями на плечах идти в лобовую атаку! Если на убой, то можно... Короче, деревню Дубовик мы не взяли и передвинулись на левый фланг наступления, где наметился успех у других дивизий армии.

13 октября в боях в направлении ст. Чудово я был тяжело ранен в обе ноги и спину. В одно мгновение подо мной была лужа крови — это многочисленные осколки мины перебили бедро правой ноги и поранили бедренную артерию. Теряя сознание и постепенно освобождаясь от каски, пистолета, планшета, бинокля я полз то на животе, то на спине к проходу в немецком проволочном заграждении, за которым был наш передний край. Санитары не сразу подобрались ко мне из-за высокой плотности огня немцев. Не помню, как мне наложили шину на правую ногу, перевязали артерию да забинтовали спину.

Очнулся в конной повозке. Старичок (как нам казалось) ездовой вез меня и еще одного лейтенанта через гать, настил в болоте, и тряска ощущалась очень болезненно. Мы с лейтенантом беспрерывно ему кричали: «Стой, такой-сякой, умрем — дальше не поедем». Старик плакал и говорил нам: «Лейтенантики, вы же кровью истекаете, я же вас не довезу, потерпите Христа ради!» Мы кричали снова: «Врешь, стой, такой-сякой, умрем здесь!» Старик, царство ему небесное, довез нас до полкового пункта медпомощи. Я снова потерял сознание, но слышал, как надо мной кто-то сказал: «А, это лейтенант Черепков, он в шоковом состоянии, не выживет». Видимо, из упрямства я в тот момент подумал — врешь, выживу!

Нас погрузили в «студебеккер» и быстро отвезли в 745-й полевой госпиталь. Я первым лег на операционный стол. Доктор Беленький (эту фамилию я буду помнить до конца дней) меня прооперировал и спас мне жизнь. Десять суток я не спал, несмотря на морфий, так как лежать на спине и на правом боку не давали раны, и я лежал в основном на животе, иногда стонал, просил перевернуть на левый бок и обратно. Тампоны в ранах, мучительные первые перевязки, беспрерывные переливания крови... Из 745-го ХППГ я на пароходе был доставлен в офицерский госпиталь на о. Октября, что на реке Волхов. Помню, что там врач интересовался у меня, почему я такой холодный и зеленый, как лягушка... Из этого госпиталя в ноябре я был отправлен санитарным самолетом ПО-2 в г. Тихвин. В этот самолетик носилки с ранеными ставились прямо в фюзеляж (брюхо самолета). По-моему, помещалось четверо носилок в два яруса. В профилированном госпитале в Тихвине я со своей загипсованной ногой прошел основное лечение, естественно, играл и в шахматы и даже заимел двух «учеников», которые яростно сражались между собой, внимая моим советам. Наконец я поездом был отправлен в Вологду, а оттуда в г. Сокол Архангельской области, где пробыл до выздоровления, отлежав в госпиталях шесть месяцев.

За это время Ленинград был полностью освобожден от блокады. Волховский фронт был ликвидирован за ненадобностью, и мой путь лежал в отдел кадров Лен­фронта. Из офицерского резерва 59-й армии в апреле 1944 г. я после переговоров со спецкомиссией ОК 59-й армии принял предложение занять должность командира взвода 15-й отдельной штрафной роты. Но об этом нужен разговор особый.

Закончил я войну в Праге 9 мая 1945 года. О всеобщем ликовании пражан написано немало. Я могу только сказать, что улицы там были перегорожены столами с закуской и  вином, в проезжающие машины бросали всяческое угощение; я был снят с велосипеда, на ходу побрит и немало «выпит». «Наздар руда армада!» — эту здравицу слышно было весь день. Такого ликования народа я никогда и нигде больше не видел.

После расформирования части был в офицерском резерве армии. Выполнял отдельные поручения: был инспектором по перезахоронению останков наших воинов на территории Верхней Силезии, сопровождал в качестве командира роты охраны колонну из остатков расформированных частей армии в Львовский военный округ, какое-то время был в Австрии в Центральной группе войск, а в августе-сентябре 1945 г. «застрял» на курсах усовершенствования офицеров пехоты Кубанского военного округа. Откуда и демобилизовался в феврале 1946 г.

С декабря 1949 г. я стал работать тренером в Ленинградском Дворце пионеров, где шахклубом руководил будущий заслуженный тренер СССР В. Г. Зак, который и пригласил меня туда. До этого я работал в Ленгоруправлении трудовых резервов инспектором по ДСО «Трудовые резервы». Естественно, я был членом этого общества, и В. Г. Зак вместе со своими воспитанниками — В. Корчным и Б. Спасским — тоже оказались членами «Трудовых резервов». Мы с Заком очень хорошо контактировали друг с другом, и он мне при случае препоручал опеку над ребятами. Я ездил с ними на соревнования Центрального совета общества и т. д. Потом Зак убедил меня бросить работу в «Трудовых резервах» и перейти на работу во Дворец, что я и сделал.

О своей работе во Дворце пионеров можно писать много и долго, но лучше пусть это сделают другие. Однако один эпизод я должен осветить, так как он связан с военным временем. Итак, в начале 70-х годов во время очередного набора новичков на отделение шахмат я, просматривая «абитуриентов», обратил внимание на мальчика со знакомой фамилией.

— Повтори, — говорю, — как твоя фамилия?

— Вагичев Андрей, — отвечает мне пацан.

Я смотрю — глаза у него ярко-голубые, да и вся стать — ну просто вылитый мой фронтовой товарищ. Я ему говорю:

— Раз ты Вагичев, то ты принят и будешь заниматься у меня, только скажи мне — отец твой воевал под Ленинградом?

Парень пожимает плечами и говорит неуверенно:

— Не знаю.

— Узнай, — говорю, — и на следующем занятии мне расскажешь.

Но нужного ответа я от него не получил. Парень сказал, что вроде его отец нигде не воевал. Я снова его спрашиваю:

— Ты Вагичев?

— Да, Вагичев, — отвечает.

— Отец твой — Василий?

— Да, — отвечает.

Ничего понять не могу. И глаза, и вся стать парня, и фамилия, и отчество — и все не так. И вот наступил момент истины.

В один из майских дней мне позвонила одна наша фронтовичка и сказала, что она нашла моего однополчанина и назвала фамилию Вагичева, одновременно пригласив на встречу однополчан на Марсовом поле. Тут я и встретился со своим живым фронтовым товарищем. После объятий и кратких расспросов я ему рассказываю о непонятном мне случае с моим новым учеником. Говорю, что он точная его копия, но никак не признается, что его отец воевал. Василий Александрович расхохотался:

— Да ведь это внук мой Андрей!

Вот какие сюрпризы преподносит жизнь. Нарочно не придумаешь. А я, конечно, хорош гусь, ну что мне стоило поинтересоваться отчеством отца — и все бы встало на свои места, я бы понял, дурень, что времени-то прошло много-много и искать надо уже не сыновей, а внуков.

Вот так молодость берет свое, но и старость, к сожалению, берет свое.



P.S. Недавно я похоронил своего боевого друга и товарища. Лежит мой Василий Александрович Вагичев на городском кладбище в Новой Ладоге, где он неоднократно избирался  депутатом Совета. Я со всей его семьей, родственниками и Андреем, конечно, помянул мужественного защитника Ленинграда. Местный военкомат поставил памятник на его могиле. Еще одним Солдатом Великой Отечественной войны стало меньше. Мир праху его.

"Шахматный Петербург" №1 (19) 2001